«Сталин только укрепил коммунистический тоталитаризм, но создал его не он. Основы советского тоталитаризма были заложены большевистской революцией и ее великим демиургом – Лениным, а фашистский тоталитаризм лишь обезьянничал, противопоставив себя одновременно и либерализму, и коммунизму. <…> Тоталитаризм не был вызван дьявольскими кознями горстки неизвестно откуда взявшихся индивидуумов с криминальными наклонностями. Феномен тоталитаризма коренится в русской и немецкой, а также итальянской культуре и – более широко – в культуре европейской. Но в России – специфическая ситуация недоразвитости или относительного отставания в развитии по сравнению с европейским Западом. – На этой почве и стал возможен „сталинский феномен“, и потому-то нельзя превращать Сталина в простого преступника: спору нет, он был преступник, но он был и революционер, и вне революционной коммунистической культуры становятся необъяснимы ни он, ни его культ, причем не только в России, но и в мире. Нелепо спрашивать: „неизбежен Сталин или нет?“ – главное, он „был“, и это требует объяснения».
«…Демократия не может подняться выше, чем уровень развития данного общества. Поэтому я думаю, что надо считаться с тем, какая именно партия могла бы возникнуть при условии совсем свободного творчества масс. Может быть, я ошибаюсь, но, к сожалению, я опасаюсь, что она могла бы называться „Память“. <…> И вопрос о развитии демократии в Советском Союзе сегодня, на мой взгляд, это не столько вопрос о развитии демократии для общества, сколько, прежде всего, вопрос качественного изменения самой властвующей элиты как социального слоя».
В Барселоне Карякин познакомился с Робертом Рождественским, который держался как-то в стороне, очень скромно. И никто из счастливых наших письменников и журналистов, впервые вырвавшихся в Барселону, не знал, не догадывался, что встреча эта стала возможной благодаря ему. Вот что записал потом Юра в своем дневнике: «Я в те годы, как и многие, несправедливо держался от него на расстоянии. И вдруг на аэродроме увидел, как он – великан! – с трудом волочит свой чемодан.
– Помочь?
– Спасибо, я сам.
Тут только я понял, что этот человек очень болен. И еще впервые увидел его глаза: в них доброта, мука, скромная признательность, благодарность и благородство.
А уж потом в Переделкино в самый последний год сблизились. Я, дурачок, еще пытался привезти к нему доктора-«травника». Не понимал, насколько тяжела была его болезнь. Не понимал, что стоял он уже давно на самом краешке…»
Первая встреча старых друзей Юрия Карякина и Эрнста Неизвестного произошла в 1987 году в Мексике, по телефону. Карякина впервые выпустили на Международный социологический конгресс.
Сразу по приезде в Мехико Карякин (а остановился он не в гостинице, а в доме у нашей «мексиканской дочки», переводчицы Сельмы Ансиры) пошел в музей Троцкого, который советским людям посещать запрещалось. Там он познакомился с правнучкой Льва Давидовича, которая вечером улетала в Нью-Йорк. С ней Карякин передал записку Эрнсту.
Чтобы понять ее содержание, напомню, что в те дни в газете «Московские новости», с которой Карякин сотрудничал, опубликовали «Письмо десяти» о перестройке. Среди них были Зиновьев, Максимов, Любимов, Неизвестный и другие. Авторы, в частности, говорили, что не поверят ни в какую перестройку и гласность, пока их письмо не напечатают в открытой печати. Вот Юра и написал ему: «Эрик, ну напечатали твое письмо. Вот тебе другой аргумент. Вчера в Москве в ЦДЛ я произносил тост за вдову Бухарина, а сегодня из Мексики шлю тебе привет с правнучкой Троцкого. Ну мог ли ты это представить раньше? Значит, что-то происходит».
Ночью звонок от Эрнста. Проговорили часа два. Эрнст не мог поверить, что Карякина свободно выпустили. Значит, лед тронулся. Можно собираться в Москву.
Летом 1990 года Неизвестный приехал. Встретились, помнится, на Большой Якиманке. Обнялись, а мне все еще не верилось, что это живой Эрик. Он повел нас к себе в гостиницу «Октябрьская» (теперь «Президент-отель»). Эрнсту не терпелось обсудить дела, хотелось работать. В голове у него, как всегда, проекты, и первое, главное – поставить памятник жертвам сталинского террора. Рассказывает нам о задуманной им давно «Маске скорби». Тут же вспоминает, как увидел весь монумент во сне несколько лет назад, когда проснулся в своей мастерской в Нью-Йорке от проникавшего откуда-то сверху голубого свечения, и сразу подумал: «Надо позвонить Карякину. Он поймет». А у нас в то время не было телефона. Так он и не дозвонился. И вот теперь Эрик сразу берет быка за рога.
– Мне написали ребята из Свердловского общества «Мемориал», Игорь Шварц, знаешь его? Мои земляки просят сделать памятник репрессированным. Я привез эскизные модели.
