Однажды мой визит к Булату неожиданно обернулся долгим и серьезным разговором. Его заинтересовал мой рассказ об увиденных еще в начале шестидесятых на Кубе «революционных бесах»; о безжалостной зачистке Фиделем Кастро своих личных врагов и потенциальных соперников; о том, насколько нетерпим и жесток был «идеалист» (вовсе не такой уж идеалист!) Че Гевара. Особенно внимательно Булат слушал о подготовке современных террористов Латинской Америки, главным образом на Кубе, в Никарагуа и до недавнего времени и в наших советских спецшколах и тренировочных лагерях, об их расширяющихся связях с наркобизнесом. И вдруг требовательно сказал мне: «Вот об этом и надо писать. Надо все рассказать. Терроризм – это серьезно и надолго».
Перед своей последней поездкой в Германию и Францию весной 1997-го позвонил (звонил почти всем своим друзьям) и сказал: «Ну вот, в последний раз съезжу с концертами и вернусь в Переделкино. Очень скучаю по своему дому. Вот тогда и повидаемся».
Не пришлось.
Поэт будто знал о своей скорой смерти:
Наступило последнее свидание с ним. Прощание. Прощалась вся Москва: друзья, бесчисленные почитатели его таланта; прощались и те, кто стоял тогда у власти, и те, кто терпел эту власть, казалось, весь народ наш прощался; кто смог – пройдя дорогу по Арбату, кто не смог – слушая его дни и ночи напролет. В те дни по «Эху Москвы» беспрерывно звучали его песни.
И сколько бы ни было теперь фильмов, встреч, конференций, фестивалей, посвященных Булату Окуджаве, не оставляет острое чувство: ведь был рядом и каждое мгновение общения с ним могло стать вечностью. Ну что ж, «две жизни прожить не дано», можно лишь быть ему благодарным за те прекрасные минуты общения, которые превратились в вечность.
Порой мне думается, хорошо, что Окуджава и Карякин не дожили до наших дней. Слава богу, не пришлось им увидеть, чем кончился «последний поход нашего поколения» и что мы построили. А построили мы полицейское государство, общество вражды, коррупции и презрения к человеку, особенно инакомыслящему. Не исключаю, что сегодня Карякин прокричал бы в прямом эфире – да теперь его и нет! – не запомнившиеся тогда, в декабре 1993 года, слова «Россия, ты одурела!», а что-нибудь вроде: «Россия, ты озверела!»
А Булат грустно сказал бы: «В России никогда не умели уважать личность – только общину, только коллектив. Россия никогда не уважала закон («Закон что дышло…»). Пока мы жили под дубиной Сталина, под палкой Брежнева и т. п., мы соблюдали видимость (показушную) нормального общества, а когда палку убрали, наша подлинная сущность вылезла наружу, и мы обезумели»[74].
А может, он просто спел бы нам:
Вы скажете – не мы построили, а «они». Кто виноват? Да все и виноваты. И почему в России государству служат в основном люди малоодаренные и безнравственные, а все лучшие вытесняются в оппозицию, в инакомыслие? Но у нас, друзья, нет другой родины и другого времени. А ведь ВРЕМЯ – это тоже РОДИНА, как давно написал Карякин.
Заседание Комиссии по наследию репрессированных писателей: Б. Окуджава, Ю. Давыдов, Ю. Карякин, на первом плане В. Шенталинский. Переделкино. 1995
Летом 1995 года в нашем переделкинском доме прошло «выездное заседание» Комиссии по творческому наследию репрессированных писателей России. Собрались члены комиссии: Булат Окуджава, Юрий Давыдов, Юрий Карякин и организатор комиссии и самый моторный ее работник – Виталий Шенталинский.
Он привез к нам генерал-майора Анатолия Афанасьевича Краюшкина, начальника Архивного управления Федеральной службы безопасности России. Высокий статный человек, моложав и красив, с крепким рукопожатием. Именно он, начальник отдела регистрационных архивных фондов ГКБ, открывал Виталию Шенталинскому рассекреченные дела репрессированных писателей. А при первой их встрече пошутил: «Вы – первый писатель, попавший сюда добровольно. Ну куда мне вас посадить?» Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, а Виталий подумал: «Слава богу, что мы уже смеемся над этим».
