Виталий привез Краюшкина и его помощника неспроста. Он почувствовал, что в ФСБ начинают препятствовать работе комиссии, и пытался дать второе дыхание этому делу, заручившись поддержкой тех чекистов, что ценили литературный труд (редко, но такие встречались). Да и Краюшкину, по-видимому, хотелось познакомиться с Булатом Окуджавой и побывать в обществе его единомышленников и друзей.
В кабинете Карякина обсудили самые неотложные дела. Разговор был серьезный. В нем все участвовали горячо и заинтересованно. Булат Окуджава едва ли не горячее всех ратовал за спасение арестованных рукописей. Говорил о том, что надо знать правду не только о довоенных временах (чем, собственно, занималась комиссия), но и о тех, в которых довелось жить нам. Где тонны самиздата, изъятого у людей, где тысячи километров фото и кинопленки, снятой тайно? Ведь это ценнейший материал нашей недавней истории… Неужели все уничтожено?..
– Неужели правда, что меня подслушивали, – как-то по-детски наивно удивлялся Булат, – что оттуда (при этом показывал почему-то на потолок) влезали в мою частную жизнь, в мой дом?! – Это его коробило больше всего.
Сели за стол. Булат предложил первый тост, с улыбкой, без всякого пафоса: «Просто удивительно, что такое происходит! Надо выпить за хорошее дело». Подарил гостям свою книгу с дарственной надписью, но засиживаться не стал. Сославшись на занятость, уехал первым. Думается мне, что какими бы «идеальными» ни были чекисты, помогавшие Шенталинскому в раскрытии архивов, общее застолье с ними было ему не очень приятно.
Хочу рассказать немного о Виталии Шенталинском, нашем с Юрой большом друге, трагически и безвременно ушедшем из жизни в 2018 году.
У Виталия, по славам его жены Тани, прошедшей с ним всю жизнь, очень странная биография, вплоть до смерти. Вырос не там, где родился, умер не там, где жил. Сменил много адресов, исколесил полмира и умер в дороге. И фамилия у него, и отчество – не кровные.
Детство Вити – так звали его родные и друзья – прошло в деревнях Татарии, куда успел эвакуировать полуторагодовалого сына с мамой его отец, военный инженер, оказавшийся к началу войны в Риге. Он вскоре погиб на фронте, а мальчик своим настоящим отцом долгие годы считал отчима – агронома из Чистополя. Отчима часто перебрасывали в «отстающие колхозы», приходилось колесить по татарским деревням. Вот мальчик и узнал немало простых деревенских школ, а в старших классах учился уже в Чистополе.
Когда подрос, сам определил свою судьбу: поступил в Арктическое морское училище в Ленинграде. Успешно окончил его и при распределении попросил: «Как можно дальше хочу». Оказался на острове Врангеля, где три года работал радистом на полярной станции. Оттуда поступил на заочное отделение факультета журналистики МГУ. Начал писать стихи. Перебрался в Магадан. Работал журналистом. Здесь вышла его первая книга.
А в те же годы московская девочка Таня на распределении выпускников Гнесинского музыкального училища сказала: «Хочу как можно дальше». Ее и распределили в Магадан в музыкальное училище. Там и встретились эти два неисправимых романтика и прирожденных художника. Встретились в 1963 году и вместе прошли по жизни 55 лет. Татьяна стала профессиональным исследователем русского музыкального фольклора.
Делом жизни Шенталинского стала работа Комиссии по литературному наследию репрессированных писателей. В годы перестройки появился шанс раскрыть тайные архивы КГБ и прокуратуры, Погибших писателей не вернуть, но может быть, можно вернуть их рукописи? Но почему именно он стал мотором этого тяжелейшего и благородного дела – попытки отворить «гробницу памяти»?
В. Шенталинский и Б. Окуджава. 1988
Сам он так говорил об этом: «Мне довелось долго жить на Колыме, работал журналистом в Магадане. И у меня было много друзей, бывших политзэков сталинского времени. Уходящая натура. Писать об этом было тогда запрещено». Так что в жизни Шенталинского случились «два Севера» – романтический и трагический. Романтический – это его жизнь, работа на острове Врангеля и трагический – это ГУЛАГ.
В январе 1988 года он обратился с открытым письмом к писателям Москвы с предложением создать комиссию по наследию репрессированных писателей, открыть их дела в секретных архивах. В это время уже начал работать «Мемориал». И вот Шенталинский задумал создать «Мемориал» литературный.
Открытое письмо Шенталинского долго блуждало по инстанциям и в конце концов попало в Политбюро ЦК КПСС, к счастью, в руки Александра Николаевича Яковлева. А тот отправил его в КГБ и прокуратуру с резолюцией:
