Россия снова повисла над бездной. «Над бездной можно только лететь» – последняя строка поэта Шенталинского, завершающая его трилогию. А вот и его светлое прощание с нами:
Летом 1993 года, когда мы с Юрой только-только обосновались в нашем переделкинском доме, он как-то попросил меня пойти в Дом творчества и передать его книгу «Достоевский и канун XXI века» одной писательнице и «очень хорошему человеку».
– Ты ведь «Овода»[76] читала? Ну, вот теперь увидишь того, кто разыскал автора этого романа. Это Евгения Александровна Таратута. Она живет в старом корпусе, на первом этаже. Найдешь.
Больше Юра мне тогда ничего не сказал. На мой вопрос: «Она старая?» – заметил: «Да уж не молода, но многим молодым фору даст».
Евгения Александровна очень обрадовалась Юриной книжке и заметила, что не признает никаких подарков, кроме книг. Я тем не менее протянула ей небольшую коробочку с клубникой. Она взяла ее как-то неловко двумя руками, как маленькие дети берут двумя руками игрушку. И тут я заметила ее скрюченные пальцы. Невольно вздрогнула, слава богу, что не вскрикнула. Но Е. А. в ответ на мою реакцию спокойно сказала: «Не бойтесь смотреть на мои руки. Это лагерное наследство, не гнутся мои пальцы, что тут поделаешь».
– А вы что, в лагере сидели? За что? – довольно глупо спросила я.
– Пришлось и мне, как и многим, – ни за что. Впрочем, называлось это за «шпионаж». Поскольку шел 1950 год, сидеть пришлось недолго. Да и лагерь был для инвалидов, но в местах гибельных. Тундра, страшные морозы.
Больше ничего не сказала. Заговорили о делах дня. Я тогда только что вернулась из Барселоны, где выступала с лекциями. Стала рассказывать о Каталонии, и вдруг Евгения Александровна говорит:
– В лагере я знала одну прекрасную каталонку, певицу Лину Ивановну, жену Сергея Прокофьева. Я даже написала о ней.
А когда мы сдружились, Е. А. подарила мне свой рассказ. Помнится, я обещала его напечатать, да ничего у меня не вышло. Вот хочу его опубликовать здесь, с некоторыми сокращениями. Пусть с опозданием, но выполнить свое обещание.
С Евгенией Александровной всегда было очень интересно. Она рассказывала мне о своих родителях, об отце, Александре Григорьевиче Таратуте, ученике Петра Кропоткина. Он в молодости ушел в революцию, был анархо-синдикалистом. Полтора года сидел в Петропавловской крепости, потом его сослали в Тобольск, где он встретился с ее будущей мамой. Влюбился в девушку, которую увидел среди тех, кто выходил встречать этапы. Звали ее Агния Маркова. Романтичная натура, родилась на Алтае, собиралась после гимназии уйти в монастырь, но прониклась революционными идеями. Вот и вышла замуж за ссыльного и помогла ему устроить побег. Но он снова попался и снова был отправлен на каторгу в Бодайбо под Иркутск. И опять бежал, на сей раз во Францию. Там они встретились вновь. Жили в Париже, где в 1912 году у них родилась дочь Евгения. Ну а когда началась Февральская революция, семья вернулась в Россию.
Посмотрев на плоды большевистской революции, Александр Таратута бросил политику. В Черкизове под Москвой он организовал ферму на европейский лад и назвал ее «Бодрое детство». Построил школу, обеспечивал продуктами ближайший детский дом. С юмором, но не без гордости Евгения Александровна заметила: «Сгущенку, сгущенное молоко знаете? Так вот это мой отец наладил его производство, даже сам нарисовал ту голубую этикетку, которую мы до сих пор видим».
Да только недолго музыка играла. В 1934 году после убийства Кирова его арестовали и в 1937-м расстреляли. Они с мамой долго ничего не знали об отце, все пытались узнать, где он. Им врали, пока наконец не сказали: «Десять лет без права переписки». Тогда еще никто не знал, что это расстрел. Об этом сказали бывалые люди в Тобольске, куда маму и четверых детей выслали как семью репрессированного.
В рассказе сидевшей передо мной уже очень пожилой и очень больной, но удивительно живой женщины больше всего тогда меня поразил ее побег из Сибири. В 1939 году она без документов, без денег уехала из Тобольска в Москву.
– Вот уж воистину дочь своего отца! – не удержалась я. – Теперь понимаю, почему вы столько занимались народниками и доказали, что русский писатель-революционер Степняк-Кравчинский был одним из прототипов героя романа «Овод».
А Евгения Александровна спокойно и неторопливо продолжала свой рассказ.
