– Приехала в Москву, жить – негде. Квартиру нашу заняли энкавэдэшники. Но погода была теплая, вот и ночевала я в скверах, на садовых скамейках, на вокзалах. Потом случилась беда – пропал голос. Ни хрипа, ни шепота… Врачи сказали: тяжелое нервное поражение голосовых связок. Пройдет, но не скоро. А пока носила с собой блокнот и писала то, что нужно было сказать…
Помогли друзья. Пришла к подруге детства Кате Цинговатовой, с которой ходили в Париже в один детский сад. Ее родители, профессиональные революционеры, бежали из России, но после революции вернулись в Москву. Отца Кати тоже арестовали, но семью почему-то не тронули.
Помогали Евгении Александровне детские писатели Кассиль, Барто, Благинина, Чуковский. Дали деньги, Агния Львовна Барто подарила платье. Предложили ночевать у них на дачах – в городских квартирах не рисковали… Обещали поговорить с Фадеевым. Ведь Александр Александрович хорошо знал Женю Таратуту. Она, еще студенткой филфака МГУ, в 1931 году проходила практику в его журнале «Красная новь».
Признаюсь, когда Е. А. начала свой рассказ о Фадееве, я несколько насторожилась. Знала, конечно, что он в молодости написал хорошую книгу «Разгром», но прочитать ее не удосужилась. «Молодую гвардию» почти принудительно проходили в школе. А в одноименном фильме мне нравилась только Любка Шевцова. Ну и конечно, знала, что Фадеев застрелился в мае 1956 года на той самой даче в Переделкино, которая была теперь видна из нашего окна. Но о предсмертном письме его узнала много позже, когда подружилась с его сыном Мишей. Да и вообще только с годами стала понимать, какие чудовищные вещи происходили в нашей литературе и в жизни писателей.
И вдруг… честный, эмоциональный рассказ о человеке, который помог Евгении Александровне в самые трудные годы.
Фадеев принял Женю Таратуту, как только вернулся в Москву из какой-то командировки. Из всех, кто ожидал в приемной большого писательского начальника, выхватил глазом ее и увел в кабинет.
– Ну, рассказывайте!
В ответ Женя только покачала головой, достала свой блокнот и начала писать. Писала и одновременно шевелила губами. Фадеев договаривал слова за нее. Обнадежил, что добьется отмены высылки, добьется возвращения семье квартиры.
Через какое-то время от него позвонили и сказали, что она должна явиться на Лубянку в такой-то день, в такой-то час, в такой-то подъезд. Всё решено.
И она получила свой паспорт и справку об отмене ссылки. Фадеев добился пересмотра дела для всей семьи, помог вернуть конфискованную квартиру. Устроил Евгению на работу литературным редактором в редакцию журнала «Мурзилка».
Но когда в 1950 году ее арестовали и приговорили к пятнадцати годам заключения, Александр Александрович с горечью сказал матери: «Теперь я ничего сделать не смогу».
Но и в лагере Евгения Таратута, ставшая полным инвалидом после пыток, сохранила свои бойцовские качества. В 1952 году написала депутату Верховного Совета СССР, члену ЦК Александру Александровичу Фадееву заявление, в котором не просила, а требовала наказать ее следователя, который «опозорил свой мундир, нарушил закон».
«Тебе только прибавят срок! – говорили ей в лагере. – Только хуже будет!» Но хуже было некуда, а срок – пятнадцать лет! – все равно не протянуть. Так думала эта отважная молодая женщина.
До Фадеева ее заявление не дошло, но к «делу» его подшили как отягчающий материал. А уже после смерти Сталина, когда ее мама стала хлопотать и дело взяли на пересмотр, это заявление сыграло решающую роль. Верховный суд реабилитировал Е. А. Таратуту в 1954 году, она вернулась в Москву.
И была еще одна, оказавшаяся последней, встреча ее с Фадеевым в августе 1955 года. У него дома, в рабочем кабинете.
Фадеев слушал ее рассказ о лагере, не скрывая слез. Потом говорил почти бессвязно: «Я ему верил! Верил… Думал – так нужно… Что я наделал! Всё – наоборот! Всё – рухнуло… Это полный крах… Что я сделал с Василием Гроссманом!..»
«Ему нужно было, необходимо было покаяться, – объясняла мне Евгения Александровна. – Очевидно, я была подходящей слушательницей».
Не прошло и года, в мае 1956-го Е. А. Таратута пришла в Колонный зал проститься со своим защитником.
Были у Евгении Александровны и другие рассказы, не такие мрачные. С юмором поведала она мне историю о Войнич и Софронове – долгие годы он был главным редактором журнала «Огонек».
Е. А. разыскала ее в ежегодном справочнике «Who is Who?»: «Войнич (Этель Лилиан Буль) – писатель и композитор… Адрес: 450 Вест, 24-я улица, Нью-Йорк». Значит, жива. А в СССР ее давно похоронили. Газета «Правда» писала: «покойная Войнич».
