Звоню подружке: «У тебя тоже всё выгребли из чемодана?»
И вдруг о чудо! Она, оказывается, уже успела познакомиться с теми летчиками, что доставили нас, столь ценный груз, в Гавану. И что уж совсем замечательно, они живут в нашей гостинице, потому что, по договоренности между «Аэрофлотом» и кубинским правительством, для летного экипажа места в этой гостинице забронированы на год. Мы на одном этаже, да еще так, что номер моей подруги – смежный с комнатой, занимаемой вторым пилотом, и стоило лишь открыть дверь – и мы оказались за столом, накрытым родными яствами. Забегая вперед, скажу, что эта смежная дверь сыграла роковую роль в пребывании на Кубе моей подружки и в семейной жизни второго пилота.
Но в ту первую гаванскую субботу мы ликовали – летчики, конечно, «позволили себе» водочки, подружка их поддержала, я наотрез отказалась (ненависть к этому делу впитала с молоком матери), но зато угощение и веселье разделила со всеми. Ребятам надо было в понедельник улетать, но на смену им заступал другой экипаж. И хозяйство у них было налажено. В ванной висели веревки, на которых всегда сушилось белье. Железные коробки из-под консервов они тщательно прятали, чтобы «камареро» (горничными в гостинице были исключительно мужчины-негры) не заподозрили их в «жлобстве» (мол, жалеют денег на еду!), а после каждой трапезы всё тщательно убирали, чтобы «не уронить достоинства советского человека». В качестве холодильника использовали (и нас научили) кондиционер, из которого постоянно шел поток холодного воздуха. Ну а для установления дружбы с братским кубинским народом время от времени подносили ребятам бутылочку и что-нибудь из продуктов. Очень скоро узнала, что все эти вышколенные «камареро» после победы революции практически остались без работы и без чаевых. А по карточкам, введенным революционной властью, получить съестного можно было немного, так что не только «камареро», но все служащие гостиницы, полагаю, включая и метрдотеля, жили впроголодь.
В понедельник я получила назначение в Министерство труда и карточки на питание для советских специалистов.
Потянулись довольно скучные рабочие дни. Переводила бумажки для начальника. Смешной всклокоченный старикан (так мне казалось, хотя этому «специалисту» не было и пятидесяти) сидел на Кубе второй год, и интересовало его только одно: как лучше отоварить заработанные песо – сразу перевести в сертификаты с голубой полосой, чтобы по заветному списку получить все в Москве, или прикупить что-нибудь по дешевке здесь, а в Москве реализовать с накруткой. Помню, как вызвал он меня, показал какие-то белые, вязанные крючком перчатки и спрашивает – будет ли на них спрос у модниц в Москве? Он не может решиться, жена уехала, а партию перчаток можно взять за копейки. Ну экономист-мыслитель, что возьмешь! А мне он – начальник. Значит, терпи.
Как ни странно, но при всех без конца звучащих и повсюду написанных лозунгах о кубино-советской дружбе сближение наше с работающими рядом молодыми кубинскими ребятами начальством не поощрялось. Но мы скоро нашли выход: кубинцы попросили – пусть ваша новая переводчица будет по утрам, до работы обучать нас русскому языку. Язык, как известно, сближает лучше всего, и скоро мы подружились. Все они были революционно настроенные и очень малообразованные. Конечно, антиамериканизм из них так и выплескивался по всякому поводу, хотя нашелся один скептик, которому я порой не знала, что возразить.
Я на сафре (уборке сахарного тростника). Куба, провинция Матансас. 1963
– Ну что у вас, советских, за чудовищные граненые стаканы?
– Стаканы как стаканы, а разве бывают другие? – опрометчиво возражала я.
– Ты что, никогда не видела американских стаканов тонкого стекла?
Или врывался в комнату:
– Опять дали советскую тушенку. Открываешь эту банку, а там в два пальца слой белого сала!
– Ну так ты сало выброси, а мясо вкусное. И вообще, чего тебе надо?
– А я люблю консервы американские!
И тут кто-нибудь его одергивал: «Поосторожнее, контра недобитая!» Впрочем, эта «контра» скоро исчезла навсегда.
Преподан был и другой неожиданный урок. Хотя революция провозгласила равенство всех кубинцев, в том числе и равенство расовое – белых, негров и метисов, оказалось, что на деле дружба и вообще какие-либо отношения белой женщины с неграми осуждались.
Мне надлежало выполнить на Кубе одно деликатное поручение – передать кому-то из партийных руководителей (имя запамятовала) теоретическую статью на тему «Война и революция» одного нашего сотрудника, большого друга кубинской революции и восторженного почитателя «революционных очагов» в Латинской Америке Кивы Майданика. Но статью надо было сначала перевести на испанский. Вот я и попросила помочь одного парня из министерства, который мне показался умнее других. И когда мы засиделись с ним над текстом, а он потом проводил меня в гостиницу, да еще поднялся в мой номер, что сразу было замечено и метрдотелем, и нашими советскими соседями, летчиками, я получила по полной программе. Особенно меня обескуражил наш пилот:
