Когда у Карякина случился обширный третий инфаркт (август 1989-го), он в полусознательном состоянии просил меня: «Отвези Шнитке мою книгу». Только что вышел том «Достоевский и канун XXI века». Юре казалось, что нет ничего важнее, чтобы друзья прочли книгу. Он вообще, как только пришел в себя, первое, что спросил меня: «Книга вышла?» Мне даже в первый момент стало обидно: не обрадовался мне, склонившейся над ним. Купила я тогда две тысячи книг. Витя, мой племянник, помогал грузить. И, представьте, – все разошлись.
Поехала я к Ирине Шнитке в их квартиру на Академической, не зная, как себя чувствует Альфред после инсульта.
Ирина, уставшая, озабоченная и все равно прекрасная, отнесла ему книгу, и вдруг… он вышел сам. Это надо было видеть. Шел из спальни в кабинет, наверное, минут десять. Достал две новые свои пластинки и долго – рука не слушалась – писал товарищу добрые слова:
Дорогой Юрий Федорович, дай Бог Вам здоровья, чтобы так же появлялись книги и статьи на радость и пользу Вашим читателям (и мне тоже).
И на другой пластинке:
Дорогой Юрий Федорович, Вы один из тех людей, которые в этих изменениях остались собою (а множество других лишь примкнули к ситуации, внешне предельно изменившись)…
Юра попросил меня тогда в больнице записать в его маленькую записную книжку (никогда не расставался с ними): «Получил драгоценные пластинки А. Шнитке с дарственной надписью. Как всегда, как каждый из нас, он – посвящая – преувеличивает десятикратно значение того, кому посвящает. Преувеличивает и свою дружбу и любовь к нему. Может быть, так и тут? – Нет. Вот человек, который физически не может не быть искренним, не может быть неискренним. Поэтому для меня это награда и аванс. Это ведь все равно что Моцарт или Бетховен мне подарили свою музыку… Какое же право я имею сдаваться?»
Альфред Шнитке. 1976. Эту фотографию композитор подарил Юрию Карякину в дни работы над «Преступлением и наказанием» в Театре на Таганке
Юра не сдался, выкарабкался и через полгода перенес еще операцию на сердце. И когда узнал о том, что у Шнитке случился новый инсульт, написал ему в письме:
Дорогой Альфред Гаррьевич!
Думая о Вас, слушая Вас (едва ли не с первого нашего знакомства и до сегодняшнего дня), я всегда чувствовал, но никак не мог вспомнить какой-то мотив, какие-то слова, прямо относящиеся, по-моему, к Вам. А сегодня – вдруг вспомнил. Это – надпись Анны Ахматовой на одной ее поэме («Триптих»), хотя надпись эта относится, конечно, ко всей ее поэзии, ко всей ее музыке, как и к Вашей.
Вот она:
Пусть Ваша музыка, вернувшись к Вам знаменитой, спасет Вас, как Вы ее спасали.
Никогда не забуду Ваших добрых слов ко мне в самую тяжелую для меня минуту. Дай Вам Бог и Ирочке сил. Сердечный всем троим привет от моей Иры и от меня».
И музыка спасала Шнитке. Свою Девятую симфонию (у каждого гения была своя Девятая симфония: Бетховен, Малер) он дописал. Музыка спасала и удерживала его, находившегося в безнадежной, в абсолютно безнадежной ситуации.
Но пред ликом суровой эпохи,
что по-своему тоже права,
не выжуливать жалкие крохи,
а творить, засучив рукава.
