Соня смотрела на него дикими, хмельными глазами и отрешенно улыбалась.
– Метель не перестала? – спросила она.
– Еще пуще метет.
– Лей еще! – Трясущейся рукой она протянула стакан.
Выпила, тряхнула черной копной волос и дико захохотала.
– Кровать... как зыбка... качается... вот... едет куда-то...
Карась ошалело смотрел на ее белые, оголенные плечи и боязливо топтался на месте, не зная, что еще сказать, что сделать.
– Ну, что стоишь? – крикнула она грубо. – Надевай кольцо и перстень! – И протянула красные, вспухшие руки.
Он угодливо достал кольцо. Трясущимися руками стал надевать на безымянный, но кольцо не лезло.
– На мизинец надевай, хоть на самый краешек! А завтра в церковь! Повезешь в церковь, Васька?
– Повезу, повезу, Сонечка!
Соня снова захохотала, потом откинулась на подушки и затихла, тяжело дыша.
Карась постоял над ней, ожидая какой-нибудь новой выходки. Но Соня уже спала тяжелым, хмельным сном.
Метель бушевала всю ночь...
Казалось, разверзлось небо и высыпало все запасы снега на землю.
Остановились поезда. Тысячи людей были брошены на очистку железнодорожных путей.
Поезд, в котором ехал Василий Ревякин с докладом в Губчека, был захвачен метелью в пути и остановился на лесном участке дороги за Радой.
Как только метель стихла, все, кто ехал в поезде, были мобилизованы на расчистку путей. Лопат, привезенных с Рады, не хватало. Наскоро прибитые к палкам фанерки и тесины заменяли лопаты.
От Тамбова, навстречу поезду, быстро приближалась большая команда горожан. Это постоянные участники субботников – коммунисты губернских учреждений. И среди них, как рядовой, с лопатой в руках – председатель Губисполкома Антонов-Овсеенко.
Обе команды сошлись у железобетонного моста.
Среди радостных порозовевших на морозном воздухе лиц горожан Василий сразу отличил одухотворенное лицо председателя Губисполкома.
– Здравствуйте, товарищ председатель, – подошел к нему Василий. – Я – Ревякин, из кирсановской Чека. Заходите в наш вагон, проводница самовар поставила. Пока доедем до Тамбова, чайку попьем. А я успею вам рассказать интересные новости.
– Ну что ж, товарищ Ревякин, рад случаю поговорить с вами. Вы ведь из крестьян?
– Так точно.
Антонов-Овсеенко позвал с собой работников Губисполкома.
В тамбуре вагона он долго и тщательно стряхивал снег с шинели, с буденовки, – чувствовалось, что это доставляет ему удовольствие: мол, хорошо поработали, отряхнемся и отдохнем.
– Ну, где тут горячий чаек? – весело спросил он проводницу.
– Чайку нет. Горячей картошкой угощу. Сейчас вынимать буду.
– Так ты, тетенька, – умоляюще заговорил Василий, – самовар ставила.
– Ну и что, дяденька, – бойко ответила та, не стесняясь начальства. – Самовар и ставила. Он у меня за походную кухню служит. Когда чай кипячу, когда картошку варю. В одной дежке – две приспешки... Голь на выдумки хитра!
– В самоваре картошку? – восхищенно спросил Владимир Александрович. – Это великолепно! Тульские мудрецы знали, что создают вещь не только для удовольствия богатых, но и для спасения бедных кочевников, которым в пути тоже нужна горячая пища. Интересно посмотреть, как это делается.
Проводница открыла дверку в отсек, где в вагонах стоит железная печь.
Рядом с печкой там стоял самовар. Потянуло сладковатым картофельным паром.
– Идите в вагон, – сказала проводница, – я сейчас солью́ и принесу туда. На всех не хватит, а начальника угощу.
– И кашу варить в нем можно? – спросил Антонов-Овсеенко.
– Нет, кашу нельзя, – с достоинством ответила хозяйка самовара. – Каша пригорает. А чистить его неудобно, да и времени нет. Ну, идите, поезд уже тронулся. Скоро Тамбов.
– Все нужно знать, – идя в вагон, мечтательно заговорил Антонов-Овсеенко. – Народ наш из любого положения выход найдет. Красивый и мудрый народ, но нищий и темный спокон веков. А что свершит он, этот народ, если мы сделаем его образованным и сильным?.. – Он сел к окну и улыбнулся. – Размечтался, а на грешной земле дел по горло. Выкладывай, Ревякин, кирсановские новости.
Василий достал из бокового кармана шинели кожаный пакет. Вынул плотную белую бумагу.
– Вот прочтите.
– Что это? Письмо?
– Да, письмо от Антонова.
Пока председатель Губисполкома читал письмо, Василий следил за выражением его лица. Оно с каждой секундой становилось все более суровым и напряженным.
– Это хитрый политический ход, – быстро и резко сказал Антонов-Овсеенко, хлопнув рукой по бумаге. – Это расчет на открытую полемику через печать и на усыпление нашей бдительности. Письмо нельзя предавать гласности.
– А мы только что напечатали ответ в кирсановской газете.
– Ответ у вас с собой?
– Вот, на этой странице. – Василий подал кирсановские «Известия».
Владимир Александрович поправил очки и склонился над газетой.
