Ветер усиливался. Вскоре небо и земля в глазах Сони смешались в один белый непроглядный вихрь. Дороги уже не было видно, ноги то и дело проваливались в снег на обочинах, слезящиеся глаза плохо различали наполовину залепленные снегом вешки.
Еще немного... Вот-вот должны показаться Пады. Церковку-то издалека видно. Соне даже показалось, что слышен тонкий лай собаки.
Напрягая последние силы, Соня ускорила шаг и по колено провалилась в снег. Значит, дорога свернула в сторону, к селу, но в какую сторону? Лихорадочно карабкаясь по снегу, она старалась нащупать твердый наст дороги, но, видно, с испуга двинулась не в ту сторону. Кидалась то туда, то сюда, ползла, проваливаясь в снег руками и зарываясь с головой в белое холодное крошево...
Обессиленная, с окоченевшими руками, Соня вдруг исступленно закричала:
– Спасите-е! Погибаю-у!
И сама не понимала, то ли тающий снег течет по щекам, то ли слезы.
– Спасите-е! Погибаю-у! – снова из последних сил закричала Соня и ничком упала в снег, защищая лицо от беснующегося ветра.
Она не помнит, уснула или потеряла сознание от холода и страха, только ощутила вдруг себя в теплой тишине...
Чьи-то шершавые руки грубо растирают ее ноги. Соня открыла глаза. Изба. Постель. Перед глазами потолок. Кто-то громко сопит в ногах, оттирая ее колени снегом.
– Ничего, отойдут, – говорит мужской голос. – Самогоночкой еще потрем. Первач лучше спирта!
Соня узнала голос Карася и испуганно отдернула ногу.
– Ну, чего брыкаешься, королевна? – взглянул он на нее. – Ноги тебе спасаю, а ты брыкаешься.
– Бесстыжий, к Насте отвез бы или соседку позвал бы... Уйди, я сама.
– Я живу с краю, а до Насти еще колесить надо в такую завируху. Вдруг дома нет? Соседи в тифу лежат. И время не ждет. Лежи. Руки-то твои еще не действуют. На драгоценных коленочках кожа попортиться могёт... Я сам чуть к снежному царю в гости не попал, спасибо лошадь – умница! Пустил вожжи, вези, думаю, куда хошь, ничего не вижу. Лошадь, она дорогу чует. Вдруг слышу: «Спасите!» Ты и от дороги-то на три шага была. – Карась снова принялся натирать ее колени снегом.
Соня прижала юбку онемевшими саднящими руками и послушно затихла, отвернув лицо к стене.
– Теперь давай руки снежком потрем, а потом самогоночкой.
– Где ж твои бабы-то? – грубовато спросила Соня.
– Жена с сыном в Мордово уехала к своим, а мать на печке лежит хворая.
– Отвези меня к Насте.
– Да на улицу нос показывать нельзя, а ты – к Насте. Все теперь спят уже. Керосину нет.
– Отогреюсь – сама пойду.
Карась промолчал, усердно натирая шерстяной варежкой пальцы.
– Тише, кожу сдерешь, – закапризничала Соня. – Где у тебя самогонка-то? Дай стаканчик.
– Правильно, нутрё тоже согреть надо. Сию минуту. – Он потер вторую руку варежкой и юркнул на кухню.
– С барской усадьбы стакашек-то... Видишь, с золотой обводкой? – Карась налил полный стакан. – Пей, королевна. Ничего для тебя, Сонечка, не пожалею. Пей!
– Не удержу стакан, пальцы как чужие.
Выпила с жадностью, утерлась запястьем руки. Он ливанул ей из бутылки на ладони. Она осторожно стала растирать пальцы.
– В шелка тебя разодену, золотые серьги подарю. Сам бог мне тебя послал, Сонечка!
– Да ты что мелешь-то? Какие серьги? За что? Налей лучше еще.
– Сколько хочешь пей, все твое! Рабом твоим буду – только согласись! К тебе в дом жить пойду, своих брошу всех к идолу! – Он налил еще и протянул Соне.
– Нет, подожди! Ты чего задумал-то?
– Женюсь на тебе! Сам бог этого захотел!
– Ты что говоришь-то, Василий! – испуганно отстранилась от него Соня. – Ты разве не знаешь, что я пропащая? Казаки меня... И пьяница я теперь беспробудная.
– Хомутаешь на себя, неправда это. А если и правда – все равно! Какая есть, беру! Красивше тебя нет на свете, королевна! Как увидел тебя тогда у Макара, так и голову потерял. Дурачился, притворялся, а душой страдал. Теперь на смерть за тебя пойду, никому не отдам. Пусть для людей пропащая, а для меня ты королевна! Вот, на тебе, Сонечка.
Он вынул из кармана кожаный кисетик и высыпал из него на одеяло кольцо и перстень.
Соня вытаращила на Карася глаза и не могла понять, пьяный он или сумасшедший. А он кинулся на кухню, принес еще две бутылки самогона и два ломтя хлеба.
– Пей, Сонечка, и я с тобой выпью! Все равно вся наша жизня пропащая! Но мы еще гульнем! Весна придет – зеленый шум устроим! Чего пожелаешь – у твоих ног будет.
Соню начала бить лихорадка.
– Да ты что задумал-то? Лучше бы замерзла я! – И она стала спускать ноги с постели, спихнув на пол кольцо и перстень. Они тоненько звякнули и покатились по полу.
– Куда, чудачка? Куда? – Он насильно уложил ее в постель. – Выпьем и поговорим спокойно. Я ведь не дурить задумал, а по чести жениться на тебе. Ты слышишь или нет?
А за окном, на пустынной улице, поскрипывая колодезными журавлями, тоскующе выла метель.
Соня приподнялась. Мутными от хмеля и слез глазами посмотрела на Карася и надрывным, злым голосом спросила:
– Так ты любить меня будешь, Васька?
– Буду, королевна, буду по гроб жизни!
– И самогон будет всегда?
– Будет, королевна! – Карась вскочил от радости, готовый на все.
