– Поторопились! – недовольно покачал головой Антонов-Овсеенко. – Политически беззубый ответ. Ведь крестьяне еще не научились понимать кавычки! А тут что ни мысль, то кавычки, да еще и термины: аргумент, пигмей, гуманный! Кто это сочинял?
– Из газеты приглашали.
– Вот я и вижу: сочинили товарищи «безвредные деревенские идеалисты», – ехидно усмехнулся Антонов-Овсеенко. – Ты себя, Ревякин, тоже безвредным идеалистом считаешь?
– Для кого как: для врагов – вредный.
– То-то же! – Антонов-Овсеенко укоризненно потряс головой, свернул газету и спрятал в свой карман.
– А трупы обнаружили?
– Обнаружили. Там, где он указал: в яруге Кензари, за Курдюками.
– Ну ладно, поговорим еще с твоим начальством, а теперь зови проводницу. Попробуем картошку самоварного приготовления.
А в Кривушинской коммуне в ту метельную февральскую ночь совершилось чудо: Ефим Олесин, Юшка, читал коммунарам газету. По складам, с подсказками Любомира, но читал! Чадила семилинейная лампа, в комнате пахло угаром, но никто этого не замечал, глаза всех были прикованы к сивой бороденке, прыгающей над газетой в такт словам. И трудно было сказать, кто больше радовался этому событию: Ефим, который от радости путал строчки и повторял одно и то же по два раза, Любомир или слушатели-коммунары, которые с восхищением наблюдали за Ефимом.
– Что-бы спас-ти стра-ну от ги-бели... – читал Ефим, отирая со лба пот, – необ-хо-ди-мы... Дальше читай сам. Слова длинные, не выговорю, – обратился он к Любомиру.
Любомир прочел коммунарам обращение ВЦИК ко всем трудящимся.
– А давайте напишем Калинину письмо, – предложил Ефим. – Мол, мы со всеми твоими словами согласны, и, мол, смерть буржуям, а коммуне слава. Я сам подпишу, от меня он примет, потому как вместе с ним я целый день ездил и разговаривал.
– Это нужно как следует сочинить, – сказал Любомир. – Посоветуемся с Андреем.
Решили сразу же идти к больному председателю на второй этаж.
Андрей одобрил мысль о письме и взялся диктовать Любомиру.
Письмо получилось длинное: каждый коммунар просил Андрея сказать и о его делах что-нибудь, и Ефим одобрял желание каждого кивком головы – он был сегодня в центре внимания.
Любомир передал карандаш Ефиму – поставить подпись. Тот повертел карандаш в руке и строго сказал:
– Зачти все подряд.
Любомир прочел.
Большой лист бумаги перешел в руки Ефима. Он осмотрел его с обеих сторон, разгладил на столе и вдруг прослезился:
– Эх, Ванюшка, не дожил ты, горемычный... посмотрел бы на отца в такую радость! Первый раз под такой большой бумагой свою подпись нарисую. В грамотеи твой отец попёр!
Бабы засморкались, задвигались.
– Эх, мать твою бог любил! Раскачалась матушка Русь сермяжная! То ли еще будет! Самому Бедному Демьяну частушки посылать буду! Дай только срок – рукой побойчее водить стану – все опишу!
Он склонился над письмом. Кончик карандаша прислонил к языку (он видел, что так делают писаря) и потянулся к чистому месту на листе.
А за спиной Ефима склонились, не дыша, коммунары...
Пробушевал метельный февраль. Отзвенел капелями март.
За окном уже светило яркое апрельское солнце. А в кабинете председателя Губисполкома все еще холодно от каменных стен.
Сегодня сюда собралась вся высшая губернская власть.
Рядом с опытными партийными вожаками с дореволюционным стажем сидят совсем молодые, безусые партийцы – продкомиссары, войсковые командиры, чекисты.
Они собираются в этом кабинете не впервые, но впервые каждому из входящих передается необычное настроение настороженной сдержанности – тихо садятся, переговариваются только шепотом и все смотрят на Владимира Александровича Антонова-Овсеенко – украдкой, исподлобья.
Его никогда не видели таким возбужденным. Он словно не замечал, что люди уже собрались, что пора начинать, – шагал и шагал по кабинету, не обращая ни на кого внимания, склонив в задумчивости кудлатую голову.
Изредка он вздрагивал плечами, на которые небрежно накинута шинель, – это придавало его невысокой, сухощавой фигуре особую напряженность.
– Дорогие товарищи!
В кабинете повисла мертвая тишина.
– Дорогие друзья! – повторил Владимир Александрович.
Остановился у письменного стола, оперся на него рукой.
