И вдруг над южными уездами Тамбовщины нависли было тучи, загремел гром. Где-то далеко, на горизонте, появились дождевые кудели. В эти часы ожидания в селах люди толпились на улице, как на сходах, ждали дождя, как великого праздника.
Но дождь прошел стороной.
«Висел-висел, гремел-гремел, думали – зальет, а он и не капнул, – жаловались друг дружке бабы. – Как провалился».
«Что ж, видать, будем воевать да побираться», – пророчили старики.
«Все оттого, что антихристов держим на своей спине, – зловеще шептали плужниковские агенты «Союза трудового крестьянства». – Пора крестьянам за свой ум браться, в борьбе обретать право свое! Записывайся, Антип, в крестьянское святое дело, глянь, уж сколько записалось!»
И Антип, почесав затылок, ставил крестик в указанном месте – против своей фамилии...
На второй неделе пасхи перед вечером в кирсановскую Чека прискакал из Иноковки племянник погибшего почтальона Косякина. Он сам видел, что «к Токмачихе вернулся из бегов муж, а с ним еще двое». В сельский Совет парень идти побоялся – «там родичи Токмакова всегда отираются».
Василий Ревякин приказал пятерым бойцам оседлать коней. Тщательно расспросил парня, откуда лучше подъехать к дому, на месте ли стрелки охраны сельсовета.
Двигаться решил в окружную, чтобы отрезать дорогу в овраг, идущий до самого леса.
А в Иноковке в это время группа вооруженных сельсоветчиков, возглавляемая Филиппом Поминовым, уже подошла к дому Токмакова. О возвращении антоновского подручного Поминов узнал от ребятишек.
Дом окружили.
На требование сдаться из дома никто не ответил. Один из стрелков подполз к двери – она была на замке. Дали залп по крыше – по-прежнему молчание.
Токмаков ждал вечера.
Тогда стрелок Анатолий Юмашев крикнул в дверь, чтобы вышли из дома женщины и дети, а сам запалил соломенную крышу дома.
Сразу во двор выбежала старуха с детьми, потом и жена Токмакова.
Соседи, собравшиеся вокруг дома, глухо роптали. Только какой-то старец поднял клюку и дрожащим писклявым голосом крикнул: «Токмаки-ироды! Через вас и мы сгорим!»
Крыша вспыхнула, как факел.
Увидев пожар, кто-то забрался на колокольню и ударил в набат. Толпы людей хлынули к месту пожара...
Маленькими сверлящими глазками следил Токмаков за односельчанами, обступившими дом, и тихо командовал телохранителям: «В толпу кинусь, в толпу стрелять не будут. Вы сразу за мной, в другое окно... Встретимся у ручья, в овраге».
Он распахнул окно, бросил гранату и, воспользовавшись паникой, выпрыгнул в палисадник. Там, смешавшись с толпой, юркнул на огороды, обсаженные ветелками.
...Василий прискакал с отрядом, когда уже дом догорал. Председатель Совета с сожалением развел руками: упустили.
– Да кто же собирает для такого дела толпу? – злым, срывающимся голосом заговорил Василий. – Надо было обложить дом, сообщить нам и ждать.
– Толпа-то на пожар поперла. Какой-то дурак в набат ударил.
– Куда они могли уйти?
– Да по низам теперь улепетывают.
Василий разбил отряд на две группы и поскакал в овраг к речушке, наперерез бандитам.
После смерти Василисы Захар словно переродился. Очерствело его сердце к людям. Даже к Маше, которую любил, как родную дочь, стал относиться настороженно и придирчиво. И с каждым днем между свекром и снохою росло отчуждение.
Началось с того, что Захар приревновал Машу к ликбезу. Если чуть-чуть задерживалась она в коммуне, встречал ее суровым упреком: «Не учитесь там, видать, а шашнями займаетесь». Маша отмалчивалась или просила: «Опомнись, батя, что ты говоришь!» А внутренне досадовала на незаслуженные упреки свекра. Уходила с Любочкой в горницу и там втихомолку оплакивала свою судьбу.
Однажды после занятий она зашла к своим повидаться с матерью и сестрой, да и засиделась.
Захар встретил ее лютым взглядом:
– Больше туда не пойдешь. Хватит! Бабе дома надо управляться, а не в грамотеи лезть! Мишатка на улицу убег, а Любка орет, опухла.
– Да ты-то что же, батя, – впервые осмелилась она оговориться. – Ты-то мог взять Любочку на руки!
– Вижу олесинскую породу! Кто бы их поил, да кормил, да еще детей нянчил, а они шашнями... – И не договорил. Понял, что перехватил лишку, да уж поздно: вылетело слово – не поймаешь.
Маша отшатнулась от него, словно он ударил ее по лицу. Несколько мгновений она молча смотрела на него умоляющими глазами, не веря тому, что услышала. А он, уже тише, заключил:
– Мишатка лоботряс растет... Шесть лет уж малому!
Нет, не ослышалась! Почти не видя ничего от слез, она собрала в узел свое барахлишко, укутала Любашу в одеяльце.
Мишатка влетел в избу разгоряченный:
– Маманька! Я в лапту играл! – И сразу осекся, увидев плачущую мать с узлом в руках. Он и раньше видел, как дед обижает мать, а тут сразу все понял.
– Давай я понесу узел, маманька.
