Захар опешил от решительности снохи. Он сидел на лавке в переднем углу, наблюдал за ее сборами и не мог ничего придумать, чем бы оправдаться перед нею. Он сам внутренне удивлялся, откуда у него взялась такая грубость и жестокость, но ничего не мог с собой поделать. Сознание того, что остается теперь совсем один, еще больше подхлестывало самолюбие – он дико повел глазами и прорычал, задыхаясь от злости:
– Уйдешь – прокляну, – и одеревенело застыл.
Маша остановилась у дверей, перекрестилась на образа:
– Прости, батя... я чиста, как перед богом, а попречный хлеб мне не нужен, сама заработаю. Спасибо за все, прощай. – И толкнула дверь.
В коммуне Андрей Филатов велел бабам освободить от конторских столов ревякинскую квартиру, отмыть как следует полы и вселить туда Машу с детьми.
Ждали, что не выдержит Захар одиночества, придет в коммуну или уедет в Пады к дочери Насте, но не тут-то было.
Однажды, уже перед севом, Ефим Олесин принес в коммуну неожиданную новость: Захар женился. Зашла к нему перед пасхой сестра соседа бобылка Маланья – подсобить убраться к празднику, да так и осталась.
Маша перекрестилась от радости: душа освободилась от сознания вины перед ним, от жалости к нему, одинокому.
Ефим запряг лошадь, перевез от Захара оставшиеся Машины вещи, пожелал Захару счастливо жить-быть.
Маша увидела Захара с Маланьей только на севе, в поле. Коммуна отрезала Захару положенный участок земли на краю общего поля – Андрей Филатов все еще не терял надежды на его возвращение в коммуну. Захар проехал мимо коммунаров, молча подняв шапку. Аграфена не выдержала, бросила вслед упрек: «Кралю завел и знаться не хочет!»
Захар даже не оглянулся.
Иван Кульков бежал с фронта еще летом, когда косили сено. Обросший, вонючий, нагрянул домой ночью, перепугал Настю так, что и не рада была его ласкам. А на заре разбудил ее и приказал:
– Обо мне никому ни слова. Я ведь дезертир!
– Батюшки! – всплеснула руками Настя. – Окаянный ты анчутка! Что же ты делаешь-то! Расстреляют тебя, а на фронте, глядишь, жив бы остался.
– Нишкни! – замахнулся на жену Кульков. – Стану в лесу прятаться! Жрать будешь носить туда... К муравьиным пням, где мы тальник на кошелки резали.
– Да ведь тебя бандиты к себе затянут в лесу-то. Там и без тебя дезертиров как грибов поганых. Тогда прокляну анчутку, – пообещала Настя.
– Мне ни красные, ни зеленые не нужны, – насупившись, отрезал Кульков. – Мне нужен дом да ты в ём и ничего больше. Пойдем, проводишь за реку. Лопатку понесешь, мне неудобно. Я с топором пойду.
– Это зачем же лопатку-то? – уже мягче спросила Настя.
– Землянку вырою с накатом. Греться ко мне будешь ходить, – осклабился он и озорно схватил за плечо.
– Могилу себе выроешь, Ванька, попомни мое слово. Поди лучше признайся да вернись в войско. Мол, соскучился по бабе, повидался, а теперь сам пришел.
– Ну, хватит, Настёнка, скулить-то. Сам знаю, что делаю. Пойдем. Все образуется.
Три дня, прячась в кустах при малейшем шорохе, Иван копал землянку. Для наката нужно было найти дубочков. Иван углубился в лес и наткнулся на дозор бандитов.
– Эй, старик! – крикнул Ивану дозорный. – Ты чего тут?
Иван обрадовался, что его приняли за старика, сгорбился нарочно и, изменив голос, прохрипел:
– Дубочков на погребок хочу срубить.
– Проваливай, а то кол вобьем... Люди, как мухи, мрут с голоду, а он: «Погребок»! Неси барана – сами тебе нарубим.
Ивану показался голос знакомым. Знать, падовские все тут. Он торопливо закостылял назад.
Нарубил молодых осинок, покрыл кое-как яму. Листвой и дерном застелил землю так аккуратно, что вблизи не заметишь ни лаза, ни вскопанной земли. На это он был мастер. На дно ямы насыпал сухой листвы, постелил рядно.
Настя приносила ему еду через день. Сколько ни уговаривал он ее влезть в яму, посмотреть, как там хорошо, – она осталась неумолимой. Грустно смотрела на бородатого человека, ставшего ей совсем-совсем чужим...
Он замечал ее тоску, придирался:
– Небось хахаля нашла! Через два дня стала ходить. С голоду уморить хочешь?
– За мной уж и так следят. Куда, говорят, ты так часто за речку ходишь? Соню, говорю, хожу проведывать. Она ведь за Карася замуж вышла. Слыхал?
– Да ну?
– Вот те и ну. В лесу теперь живут, на кордоне.
– Видалась ты с ней?
– Приходила раз... Зимой еще. Напились мы с ней от горюшка... От тебя еще и писем не было.
– Ну и что она?
– Молчит и пьет. Пьет и молчит. Только и сказала: все равно пропащая – уж лучше с одним. А к тебе, говорит, буду заходить и, коль что Карась плохого задумает против твоих родных, предупреждать буду.
– Не лезь в эти дела, – буркнул Иван, дожевывая грудку каши. – Нечего с ней путаться, коль пропащая. Слышишь?
– Слышу, да не слухаюсь. Она страдалица, а не пропащая.
Иван молча погрозил кулаком, собрал узелок и опустил в яму.
– Ну, иди. А то вот сучки трещат... Не заметил бы кто.
