Плевицкая полностью разделила судьбу Белой армии — наступление на Москву, бегство к югу, трагедию Новороссийска, эвакуацию из Крыма. И позднее ее удел — тяжелая константинопольская жизнь; Галлиполийский лагерь, где содержались русские воинские континенты; расселение частей на Балканах; наконец, Европа и не слишком обеспеченная жизнь во Франции. Множество изнурительных поездок: сольные концерты, исполнение русских песен для разных граммофонных фирм Старого и Нового Света. Третье замужество — брак с генералом Скоблиным — казался всем невероятно счастливым. Разумеется, генерал Скоблин обожал свою жену и для него она была не просто женщина — великая артистка. У нее должны быть свои слабости. Она любит дорогие украшения, драгоценности — ив будничной жизни, и при торжественных встречах с друзьями. На эстраде же она — сама скромность. Он никогда не мог всерьез подумать о том, что такая женщина станет его женой, что лучи ее славы падут на неприметного ничем армейского офицера.
Надежда была своенравна, порой вспыльчива и даже резка. В ее речи то и дело проскакивало простонародное словцо (сказывалось ее крестьянское происхождение, начало творческой карьеры, когда ей приходилось вращаться в среде подгулявших купцов, хористок, цыган на нижегородской ярмарке).
Став ее мужем, Скоблин сумел раз и навсегда отринуть от себя ее прошлое. Он никогда не вспоминал о начале ее карьеры, о первом или втором ее муже. Он запретил себе думать об этом. Хотя жена была старше его больше чем на двенадцать лет, он не только любил ее, неустанно восхищался ею, боготворил, с радостью готов был исполнить каждую се просьбу, угадать желание, не удивляться любой женской прихоти. Он стад ее первым советчиком во всем: и в выборе нового наряда, и в определении маршрута ее будущего турне, и даже в самом обыденном — в том, кого и куда следует пригласить в ближайшее воскресенье. Он никогда не переставал восхищаться ею, словно она всегда была существом высшего порядка. Никогда не мог забыть, с каким энтузиазмом несли ее на руках после концерта в Галлиполи молодые офицеры и долго бежали за автомобилем; ему неизменно импонировал поистине царственный жест, когда она протягивала руку для поцелуя: ведь ее руки почтительно касались Шаляпин и Собинов, знаменитые писатели и уста самого монарха, государя императора Николая Романова...
Надежда Васильевна, казалось, совсем не меняется. (Он-то знал, чего ей это ежедневно стоило!). Она неустанно ухаживала и следила за собой, своим лицом, руками, фигурой. Она выглядела много моложе сановной Лидии Кутеповой или Натальи Миллер — располневших, превратившихся в гарнизонных офицерш, которых называла своими подружками, а на деле не очень и жаловала.
Плевицкая звала мужа с неизменным почтением Николаем Владимировичем или Николаечкой Владимировичем. При посторонних постоянно демонстрировала внимательную предупредительность, интерес, покорность. И постоянное восхищение по поводу любых его высказываний, рассказах о планах реорганизации Воинского союза, установлении более прочных контактов через «Внутреннюю линию» с соответствующими специальными службами Италии и Германия... Да, Скоблин и Плевицкая считались по-настоящему счастливой супружеской парой, дружным брачным союзом, где жена во всем дополняла мужа. И лишь в самое последнее время словно кошка пробежала между супругами. Когда это началось? Да гад-два назад, не более. И с сущего пустяка. С того временя, как появился в их доме этот бескорыстный богач, любитель русских народных песен, меценат, готовый чуть ли не каждый день приходить к мадам на помощь — жертвовать свои несчитанные франки и доллары на любое милосердное дело. Этот невзрачный еврей с трудной фамилией Этингон (или Эдигтон — Скоблин вечно путал) представлялся человеком ученым, опытным психиатром, страстным исследователем Фрейда и его любимым учеником, доктором, имеющим институт в Палестине, несколько богатых и больших магазинов (меховой и готового платья).