Сначала генерал предположил, что перед ним разыгрывается обычная история: его жена влюбляла в себя многих людей — льстящая психология стареющей женщины. Но собственные наблюдения и некоторые данные, получаемые от близких генералу людей, доказывали: Макс Этингон ничего не добивается от Надежды. Он — платонический воздыхатель. Скоблину стало также известно, что Макс родился в России, более десяти лет был личным секретарем знаменитого Фрейда и очень серьезно занимался наукой, в которой преуспел значительно, став известным в мире психиатром. Его богатство объясняли успехами в торговле мехами. И коммерческой деятельностью его брата Леонида Этингона, тоже меховщика — личности еще более значительной, более богатой. Соединение занятий психиатрией и торговлей мехами делало Этингона человеком незаурядным, даже загадочным. Может быть это и нравилось Надежде Васильевне. Скоблин был равнодушен к Максу Этингону, хотя принимал его у себя, старался казаться приветливым и по-русски хлебосольным хозяином. Но что-то все же настораживало его, подсознательное ощущение опасности, исходящее от его неказистого, на вид добродушного и весьма почтенного человека. И лишь однажды, не так давно, проводив гостя, Николай Владимирович, не сдержавшись, сказал жене, что частые посещения этого невеликого потомка Адама, брата сынов иудейских, может вызвать ненужные и неправильные разговоры в среде русских дворян, способные подорвать реноме Скоблина.
Надежда Васильевна внезапно отреагировала очень нервически:
— Тебе не нравится Макс потому, что он помогает мне и мы пользуемся его помощью? Или прежде всего то, что он жид?
— Почему ты так резко ставишь вопрос, Наденька? — Скоблин и видом своим и тоном фразы показал, что его не так поняли и охоты обострять ситуацию он вовсе не имеет. — Национальность наших друзей не имеет первостепенного значения.
— Тем более, что подобный знакомый одевает твою жену, делает ей дорогие подарки и всячески протежирует мне. Каждый концерт и мое турне — его заслуга, мой генерал. Прошу никогда не забывать об этом. И оставьте вашу юдофобию: она не была свойственна русской армии и никогда не украшала общество.
— Но ведь это ты сказала «жид», — примирительно заметил Скоблин, взяв жену за кисть руки и почтительно целуя ее. Он не терпел ссор, даже самых незначительных, и всегда уступал, шел на примирение первым. У нее было больше выдержки и терпения. Она была уверена в нем и всегда выходила победительницей из их редких размолвок, делая вид, что милостиво простила его, во на деле не отказывала себе каждый раз насладиться своей очередной маленькой победой. Скоблин хорошо знал, жена его — сложный человек, весьма далекий от политики, когда она ей не нужна. Сегодня она обиделась за своего еврейчика, этого Макса, а ведь не зря, судя по всему, злые языки утверждал, что гордость и любимица народа, дававшая в России перед эмиграцией концерты в пользу детей и воинов Красной Армии, раньше, до революции еще, принадлежала к числу весьма активных членов «Союза русского народа Михаила Архангела». Сложный характер, ничего не поделаешь, такой родилась, а жизнь лишь усилила все заложенные в ней противоречия. Выход был один — принимать ее такой, как есть. И Скоблив, давно сделав для себя выбор» безропотно подчинялся ей во всем. Вот я последнее посещение Этингона Скоблин счел бесцеремонным, потому что не был заранее предупрежден о нем. Чувство недовольства усилилось, когда радостная жена, красуясь перед зеркалом, продемонстрировала ему очередной подарок доброго покровителя — большой норковый палантин темного, блестящего меха, который очень украшал Плевицкую, шел к ее смуглому лицу я темным глазам («глаза, как вишни, зубы — жемчуг», — как всегда говорил он, восхищаясь женой). И пришлось принять не только этот палантин, но и сообщение о том, что Макс Этингон взялся субсидировать издание книги жены. Плевицкая давно писала книгу воспоминаний о слоем детстве в юношеских годах — довольно прямую, откровенную, местами резкую, о которой всегда говорила с улыбкой, будто уверенная в невозможности ее опубликования, а на деле давно ведя переговоры с этим дельцом, этим коммерсантом, который уж конечно и тут получал финансовую выгоду.
Скоблин возмутился не на шутку: мало того, что эти мемуары могли повредить ее репутации (многие эпизоды жизни «русского соловьи» и так не раз вызывали очень уж пристальный интерес и своеобразное толкование а среде русских и французских журналистов), они могли задеть в сто честь.
После бурной ссоры славный генерал, как всегда, вынужден был отступить. На участие Этингона в издании записок Плевицкой он, конечно, согласился.
Двадцатилетие Корниловского полка отмечали пышно, парадно, многолюдно. Участников съехалось гораздо больше, чем ожидали устроители. Евгений Карлович Миллер достал лист линованной бумаги, на которой было безукоризненно четко написано «Празднование 20летия полка» и с удовольствием в примечаниях первым делом отметил факт большого стечения корниловцев...
Все шло согласно разработанному им плану.