Где стоял паршивый пивной ларек с толпой сизоносых алкашей, он же и стоит. Наверное, алкаши те же самые, что были в моем детстве. Или это их дети. Алкаши воспроизводят себя сами. Их дети точно такие же, как родители, не отличить…
Правда, много киосков. Раньше киосков не было вовсе, кроме молочного в центре, да еще газетных в нескольких местах.
Теперь же они торчат повсюду. Маленькие и большие, богатые и бедные. Но все одинаково уродливы.
В каждом киоске — круглолицая бабища с маленькими наглыми глазами. И море, нет, океан всякого хлама. Жевачки, бутылки с мутной жидкостью и надписью «Кока-кола», турецкие свитера, арабские джинсы, якобы американские сигареты…
Тут за двадцать тысяч можно купить бутылку «настоящего французского коньяка». С надписью «Камю» и прочими аксессуарами. Местные бонвиваны покупают этот «коньяк» по торжественным случаям и распивают гордо, приобщаясь к красивой европейской жизни.
Им невдомек, что бутылка действительно настоящего коньяка «Камю» стоит столько, сколько весь этот, паршивый киоск вместе с мордастой бабой внутри и самим хозяином в кепке «аэродром»… А за двадцать тысяч деревянных рублей можно получить только бутылку польского денатурата с примесью польской же ослиной мочи…
Правда, есть два ресторана. Один — просто так, в центре. И один — в гостинице. Но туда и раньше-то ходили в основном местные хулиганы. Теперь, правда, хулиганы те же самые оделись в длинные модные пальто и называются мудреным заграничным словом «рэкетиры». Или «бизнесмены», что на уровне районного центра — одно и то же. Разница только в том, кому какое слово больше нравится.
Впрочем, меня все это никогда не касалось. Я приезжала навестить маму, а не шляться по достопримечательностям Белогорска.
Первый день я провела с мамой. Мы долго говорили с ней обо всем, и мне, к сожалению, пришлось рассказывать ей о постигшей меня неудаче на семейном фронте.
Я потому и не очень-то рвалась приезжать сейчас, что понимала — не смогу удержаться и все расскажу маме. И она расстроится. А зачем? Все равно помочь мне мама не сможет, а только понапрасну будет рвать себе старческое сердце…
Хорошо быть маленькой девочкой. Что бы ни случилось, можно было рассказать маме и быть уверенной, что она обязательно поможет. Или утешит, в крайнем случае.
А чем можно помочь и как утешить двадцативосьмилетнюю дуру, которая осталась у разбитого корыта? Ничем. Но рассказать все же пришлось. Не удержалась я.
Рассказала я и о задании, которое получила в редакции. Оказалось, что мама уже давно в курсе.
— Да, да, Мариночка, это такой ужас, — говорила она мне, прижимая руки к груди. — У нас тут все только об этом и говорят… Наши все боятся прямо из дому выходить. Это же подумать только — четыре женщины пропали. И все молодые. — Мама взглянула на меня, и ей пришла в голову страшная мысль. — Мариночка, не надо тебе этим заниматься, — забормотала она. — Это так страшно, так ужасно. Я боюсь за тебя. Ты ведь и сама можешь погибнуть. Так страшно это все.
Мама причитала еще довольно долго. Я понимала ее. Единственная дочь в кои-то веки приехала сюда и собиралась заниматься этим ужасом. Как тут старушке не испугаться?
— Будь от этого подальше, — говорила мама.
Я, может быть, и рада была бы оставаться подальше, но Беня ясно дал мне понять, что история с пропавшими женщинами — мой последний шанс. Либо я напишу об этом и реабилитируюсь, как журналист, либо… Беню тоже надо понять. Тираж падает, конкуренты давят, цены растут.
— Я буду осторожна, — успокоила я маму. — Я же не буду ловить преступника. Это пусть милиция делает. А я только узнаю обо всем и потом напишу.
У мамы относительно меня были большие планы. Она собиралась и весь следующий день провести со мной наедине.
— Я же тут сижу целыми днями одна, — говорила она жалобно. — Если только соседка зайдет навестить… Да и то, скучные они все, соседки-то. Поговорить не с кем. А тут ты приехала и сразу хочешь бежать куда-то. Тебе что — этот преступник дороже матери родной?
— Не дороже, а нужнее для работы, — сказала я.
Мама обиделась.
— Вот я и говорю — он тебе интереснее, чем я.
Со стариками лучше долго не разговаривать. Они всегда найдут повод, чтобы обидеться. И потом ты ни за что не убедишь их до конца, что ты ничего дурного не имела в виду…
— Так ты все-таки уходишь? — спросила она меня тоном обвинителя, поджав губы, когда я с утра следующего дня собралась идти по делам. Мама все же надеялась, что я передумаю.
— Мне обязательно нужно, — ответила я, стоя в дверях и нервно теребя в руках сумочку. Это был последний подарок от мужа. Он подарил мне сумочку на день рождения за неделю до того, как я на свою беду застала его…
— У меня назначена встреча, — соврала я. — Деловая встреча в милиции. Я должна непременно пойти, — не стану я говорить маме откровенно, что мне вполне хватило нескольких часов разговора с ней… И что продолжая эти разговоры я только усугубляю свое внутреннее психологическое состояние…
