Стук палок разносился по двору. Так громко и в таком стремительном ритме, что даже приказчик и конюх пришли поглазеть.
— Ты склонен выходить из вольты к мандритто, юный Геральт. У тебя хороший мандритто, в этом убедился тот дезертир. Удар сильный, но какой-то никакой, ни изящества, ни точности…
— А кому они нужны, изящество да точность? Рубятся, чтобы убить.
— Но чтобы не превращать убийство в рутину, попробуй для разнообразия роверсо. То есть, по терминологии Весемира, синистру. Удар не менее смертоносный, уверяю тебя. То есть наоборот, пассо лярго правой ногой, полуоборот, молинетто и роверсо. Потренируемся?
Они потренировались.
Прошло более часа, ни один из них не смог ударить другого палкой. С таким же успехом они могли сражаться без защитного снаряжения.
— Неплохо, юный ведьмак, неплохо. Весемир, как я вижу, ничуть не потерял своей формы и продолжает неплохо учить. Finis, на сегодня закончим. И в заключение… Небольшое memento.
Он атаковал молниеносно, гран пассатой правой ногой и таким сильным молинетто, что Геральту пришлось парировать серпентиной. Хольт, выгнувшись, провёл финт мандритто в левый висок, молинетто, контратемпо пассо лярго левой ногой, ещё раз молинетто, трамаццоне и…..
В глазах сверкнуло, и он не понял, как оказался на земле. Больно грохнувшись задницей. В голове у него гудели и жужжали рои пчёл. Он получил удар в висок, очень сильный. Кожаный шлем пришёлся как нельзя кстати.
— Что это было? — спросил он, ошеломлённый.
— Изящество, Геральт. Изящество и точность.
Тело Хольта, когда он разделся в бане, оказалось картой ранений и летописью происшествий.
— Вот тут, это кикимора, — он указал след зубов в виде полумесяца на левом предплечье. — Она застала меня врасплох.
Чудовищный шрам на лопатке напоминал о когтях серпоша. Рубец над правым бедром остался от когтя грифона, на левом плече — от клыков виппера.
Самую неприятную отметину оставила стычка с меганерой. Левое бедро старого ведьмака было деформировано, на нем, помимо следов от челюстей, виднелись следы хирургических разрезов и швов — от бедра почти до колена.
— Вдобавок, — Хольт облился водой из кадки и хлестнул по спине берёзовым веником, — есть ещё и на икре, вот, глянь. Знаешь, кто это натворил? Дворовый беспородный пёс. Я убил этого сукина сына. Ну, и ещё череп, у меня бывают приступы головокружения. Я получил кружкой по башке в таверне в Новиграде. Да, да, юный Геральт. Ведьмачья шкура — это летопись. Зимой, когда ты вернёшься в Рокамору, мы перелистаем и сочтём твои мемуары. Ибо без них никогда не обходится. Я не пугаю тебя. Я констатирую факт.
Медальон на шее Хольта был украшен змеиной главой с большими ядовитыми зубами.
Геральт долго колебался, прежде чем задать вопрос. Так долго, что, наконец, Хольт ответил. Сам. Без всяких вопросов.
— Да, я был в Каэр Морхене тогда, тридцать пять лет назад. Когда-нибудь я расскажу тебе и об этом. Но не сегодня.
— Но…
— Тогда у меня было другое имя. Я не удивлён тем, что Весемир скрыл его от вас, я ведь уже говорил, что наши пути разошлись. И я стал жить под своим настоящим именем. Потому что — да будет тебе известно — я знал его.
— Когда моя мать подбрасывала меня, — объяснил он, видя вопрошающий взгляд Геральта, — где-то в Ковире, она положила в пелёнки записку. Бывает, что те, которые умеют писать, снабжают подкидышей запиской с личными сведениями… обычно это только дата рождения. Иногда имя, но иногда также имя отца или даже фамилия отца. Добрые женщины из ковирского приюта сохранили записку и передали её ведьмакам, когда те забирали меня из приюта. А когда я прощался с Каэр Морхеном — и прощание это не было сердечным — Весимир раскрыл мне моё настоящее имя. Потому что Весимир, так же, как и старик Бирнйольф, хранит целый архив документов, найденных при подкидышах, и не позволяет никому в него заглядывать. Но иногда делает исключения.
— Ага, делает, — оживился Геральт. — Поэтому я знаю, что кореш мой Эскель на самом деле зовётся Эсау Келли Каминский. Но Эскелю фамилия пришлась не по душе. И я его понимаю. Он взял себе первые буквы от обоих имён.
— А тебе, когда ты уходил, Весемир открыл, кто ты?
— Нет.
— Когда ты научишь меня этому финту? Ну, этому… изяществу? Мандритто, а потом двойное молинетто и трамаззоне…
— Примо, я не держу фехтовальной школы. А секундо…
— Ну?
— У меня ведь должны быть какие-то маленькие секреты от тебя, не так ли?
— Возьми, примерь.
Куртка была из мягкой кожи, с серебряными шипами на плечах и рукавах.
— Совсем новенькая, а уже не застёгивается на животе. А на тебе, смотри-ка, сидит как влитая. Значит, теперь она твоя. А вот и перчатки к ней. Не благодари.
Наконец, а было это в середине мая, в начале месяца Блате, пришло время попрощаться с Рокаморой.
С избиванием кулаками кожаных манекенов. С поединками на палках. С тюфяком, набитым гороховой соломой. С отбивными зразами, капустными голубцами и блинами с мёдом.
Пришло время садиться в седло.
Престон Хольт поправил ремни и троки на седельных сумках Геральта. Проверил подпругу и пряжки путлищ. Стремена.
Потом проверил всё ещё раз.
