- Я с вами не разговариваю! - сурово оборвал его генерал. - Вам здесь больше нет места... Царь давно должен был окружить себя русскими людьми, а не остзейскими баронами...
Царь смущенно посмотрел вокруг и сделал Фредериксу знак удалиться. Тот вышел.
Чрез некоторое время царь позвонил и приказал лейб-казаку позвать к себе Фредерикса.
- Эти господа потребовали от меня, чтобы мы с вами были разлучены... - как всегда нерешительно и потупив глаза, сказал царь. - Они утверждают, что нам опасно быть вместе.
- Для кого опасно, ваше величество? - спросил старик, грустно глядя на него. - Если для вас, то я готов немедленно покинуть вас, а если для меня, то разрешите мне остаться с вами...
И, нагнувшись, он с глубоким волнением поцеловал руку царя.
- Опасность угрожает мне... - сказал царь тихо.
- Да хранит Господь ваше величество... - с волнением проговорил старик и, поклонившись, осторожно вышел.
- Давно пора! - заметил Рузский.
Голубоглазый царь не долго думал, не долго колебался и, перекрестившись, подписал акт отречения за себя и за больного мальчика-сына, а попутно подписал и обращение к своему брату Михаилу, уговаривая его принять Российскую Императорскую Корону и - править страной в полном согласии с волей народа, то есть как раз так, как сам он править не пожелал. И все, кто видели голубоглазого царя в этот исключительный трагический момент, когда подводился итог или, точнее, ликвидировался целый трехсотлетний период истории Государства Российского, были поражены.
- Ну точно вот он командование ротой сдал! - говорили все шепотом один другому и пожимали плечами.
И когда все ушли от него и он остался один, он долго задумчиво стоял у темного окна своего роскошного вагона. Он испытывал чувство невольного облегчения: ужасающая тяжесть, которая давила его всю жизнь, наконец свалилась с его плеч. И он стал мечтать, как со своей семьей переедет он в милую Ливадию, как будет разводить он там цветы и пользоваться, наконец, той свободой, которой он не знал всю жизнь... Если даже его огромные капиталы в Английском банке будут конфискованы новым правительством, то, конечно, оно не откажет ему в приличном его званию содержании...
А вечером в дневнике он аккуратно записал погоду, а об отречении своем записал только: «
А среди его до дна взбаламученной столицы, среди ревов и суеты, грязи и бестолочи, над обезумевшим морем людским на скале на прекрасном коне вздыбил Медный Всадник и ужасной десницей своей все указывал властно вперед, во мрак, в неизвестность. А человеческое море исступленно ревело:
Отречемся от старого мира,
Отрясем его прах с наших ног!..
XLIII
ШЕСТВИЕ В РАИ
Стал телеграф. Стала почта. Стали железные дороги. Вся Россия, ясно чувствуя какой-то роковой перелом в тысячелетних судьбах своих, затаилась, замерла. Что-то там вдали, в столицах, делается? Что-то принесет страшный - теперь все дни стали страшными - завтрашний день, следующий час, следующая минута?
Затаившаяся деревня была полна самыми дикими слухами - чем более дик был слух, тем охотнее ему верили, - и Сергей Терентьевич, только на волосок один уцелевший от мобилизации, встревоженный, поехал в город и прежде всего направился к Евгению Ивановичу: как ни далек был он сам от его умонастроений, он все же любил этот недоверчивый и осторожный ум. Медлительно потушенными голосами они говорили за стаканом остывшего чая о надвигающихся событиях, о событиях, может быть, там вдали, в столицах, уже свершившихся. Оба смотрели в будущее с недоверием, но в то время как у Сергея Терентьевича все-таки проскальзывала слабенькая надежда, что
- Я не знаю ни единой революции, которая хотя отчасти бы оправдала те надежды, которые возлагали на нее люди... - говорил он тихо. - А Растащиха сделать революции не может - она может только бунтовать... И если сорвется, то бунт этот будет жесток и темен...
