Распутин полностью

Сергей Терентьевич скоро ушел - потолкаться на народе, как он говорил. Он вполне соглашался с Евгением Ивановичем, но в то же время где-то глубоко в душе его светло шептало: все верно, все так, но авось?., а вдруг?.. Убрать из жизни, сделать безвредными всех этих Тарабукиных, больших и маленьких, которые столько паскудили, дать народу хорошую школу, дать ход скованным силам народным - да разве это так уж много, так уж это трудно? Он не разделял мальчишеских мечтаний о каком-то земном рае, нет, но все же многое можно было бы, несомненно, улучшить. Ему вспоминалась безнадежная борьба его с миром, веры поэтому не было, но верить хотелось страшно...

А Евгений Иванович взялся за свою тайную тетрадь.

«Она идет, страшная... Она уже, собственно, пришла... И замирает сердце: не последний ли это акт российской трагедии? В чем же сущность этой нашей трагедии? В том, что революция - неизбежна. Это говорю я, совсем не революционер, но лишь очень скромный сторонний наблюдатель, в революции мало верующий вообще: да, она была н е и э б е ж н а. Но с другой стороны, в условиях нашей беспросветной темноты, закоренелых привычек бесправия, нашей всеобщей продажности революция эта неизбежно выльется в дикий и кровавый бунт. И потому революция эта - пр ее туп на. Неизбежность и преступность революции одновременно - вот в чем ужас Растащихи, вот основа, суть нашей драмы».

Но не писалось, не думалось - тяжело болела душа. И сосала сердце тоска по Ирине. Где она, милая и страшная?.. Он встал, чтобы пройтись, - тяжело было в одиночестве.

- Ты куда, папик? - выскочив в коридор, спросила Наталочка.

- Надо к Чепелевецкому пройти часы мои из починки взять... - сказал он.

- Возьми и меня, папик... - попросила девочка. - У Сережи болит горлышко, а мне так хочется погулять с тобой...

- Ну что же, пойдем...

Наталочка радостно побежала одеваться. Чрез минуту оба они вышли на двор, где старый Василий разгребал выпавший мокрый снег. Со всех крыш нежно звенела, обещая солнце и радость, жемчужная капель: люли- люли-лель-лель...

- Ну как дела, старина? - спросил Евгений Иванович.

- Дела табак, хозяин! - отвечал Василий и, пугливо озираясь, прибавил: - Телеграф опять будто работать стал... И, бают, телеграм нам в город подали, что царя прогнали и все будто под себя жиды теперь забирают. На Дворянской все ленты красные понадевали...

- Ну, все это так, болтовня, вероятно...

- Нет, сам своими глазами видел... И антамабили это летают - просто ужасти подобно!..

Мимо ворот как раз бурей с воем пролетел автомобиль. Мелькнуло что-то красное...

- Во! Видал? Это они самые... - сказал Василий опасливо.

Евгений Иванович зашел в редакцию, но не успел он спросить старого

Афанасия, кто там есть, как дверь из библиотеки разом распахнулась и на шею ему бросился Андрей Иванович, редактор, в своем поношенном бархатном пиджачке и большом черном галстухе бантом. Длинные седые волосы его восторженно развевались.

- Свершилось! - крикнул он. - Боже мой...

- Да что такое?!

- Революция... Отречение... Республика!..

И вдруг старик восторженно зарыдал. Сзади с дрожащими губами стоял Евдоким Яковлевич, старавшийся удержать слезы. Князь и обе молоденьких дочери его восторженно сияли. Сияли какие-то совсем незнакомые молодые люди, которые радостными глазами смотрели на

Евгения Ивановича. Сияла Нина Георгиевна. Все, галдя и толкаясь, восторженно перебивая друг друга, пошли в редакционную комнату.

- И как легко все свершилось! - слышались взволнованные голоса. - Телеграфируют, что и двадцати человек не погибло, да и то все фараоны, полицейские... Прямо изумительно: бескровная революция! О, русский народ - изумительный народ! Нет, нет, недаром дали мы, знать, миру Толстого!

И странно: Евгений Иванович почувствовал, что он должен был бороться с собой, чтобы не заразиться этим всеобщим восторгом, в котором ему сразу послышались какие-то истерические, надорванные, нездоровые нотки. Сергей Терентьевич был сдержаннее других, и - невольно отметил Евгений Иванович - точно смущена чем была Нина Георгиевна.

Мимо окон, сотрясая все, с ревом пронесся автомобиль.