По рассказам Радцига, государыня не так больна, как кажется. Она больна психически, но может нормально думать. К примеру, лежит она полумертвая — и вдруг, вскакивает, чтобы в следующее мгновение опять рухнуть в постель. Вырубова поддерживает сердечную переписку с этим развратным Распутиным. Она все время берет для него много денег у царицы. Радциг вспомнил еще и о том, как несколько дней назад царь рассердился на него, когда тот спросил, кто был у царицы, и он, не стесняясь, ответил: „Госпожа Вырубова и этот грязный мужик“. В ответ царь набросился на него: „Как Вы можете говорить такое об этом глубоко религиозном человеке?“ Но Радциг откровенно ответил, что тот — мошенник. Царь обиделся на него и сообщил об этом царице, после чего они на него сердятся. (…)
13 января 1911 года. Сегодня Радциг опять был там. Он немного удручен. Этот мужик Распутин уже вернулся в Петербург. Хотя он во Дворец больше и не приходит, но бывает у Вырубовой в Царском Селе, и царица часто ходит туда. Вырубову за спиной продолжают ругать, но внешне все относятся к ней с почтением, включая Дедюлина[35]. Потому что все эти господа боятся только одного: потерять свое теплое место. А о России вряд ли кто беспокоится, главное, чтобы им было хорошо.
В театре во время показа „Бориса Годунова“ была патриотическая демонстрация: гимн пели, стоя на коленях…»
В начале 1911 года наступил подходящий момент. После неоднократных попыток, предпринятых раньше, Столыпин опять выступил за окончательное отстранение Распутина. Он обратился к царю с ходатайством и изложил ему свои заботы в связи со значительной потерей престижа династии Романовых и ее правительства. Может быть, именно тогда Николай произнес в ответ следующие, часто цитируемые слова, очевидно, выражая тем самым свою покорность судьбе? По крайней мере, это объясняло его пассивность: «Лучше десять Распутиных, чем истерика царицы…»
То, что царица Александра — важнейшая заступница «темного» сомнительного сибиряка, не оставляет сомнений и подтверждается доказанным фактом, что Распутин, попадая в критические ситуации, первым делом, отправлялся к ней, или с опаской предупреждал друзей, чтобы «только об этом не узнала царица». Он знал, что она так крепко держалась за него, потому что для нее Мужик был тем, кто мог спасти ее сына от опасности, угрожающей его здоровью.
Дворцовый комендант так описал влияние Распутина на царя и царицу: «…Распутин оказывал на государя совершенно иное влияние, в отличие от большинства мужчин. Он тоже видел в нем „божьего человека“, но не сразу в том убедился и уж никогда не был так расположен к нему, как Александра.
Разумеется, государь оказывал своей дорогой Аликс (как он все еще обращался к ней в письмах даже после изменения имени) полное доверие во всем, что касалось личных и семейных дел. Возможно, основная ошибка Николая II состояла в том, что он слишком любил свою жену и слишком сильно опирался на эту слабую колонну…»
Дедюлин цитирует царя, который в тяжелый момент признался ему: «Распутин — добрый, простой, религиозный русский. Когда я в минуты сомнений или внутреннего беспокойства разговариваю с ним, на душе у меня становится легче и спокойнее…»
В этом высказывании, вероятно, и кроется одна из причин, почему Николай проявлял такую мягкость по отношению к Распутину. Кстати, оно свидетельствует и об искусном умении Распутина говорить с царем. Тот факт, что не только царица, но и царь в это время не могли себе представить, что страшные истории об их «друге» действительно правда, — само собой разумеется. И все-таки шум вокруг имени Распутина ему крайне неприятен.
Очевидно, государь уже предпринимал попытки убедить жену в том, чтобы она отказалась от благоволения Распутину в связи с публичными дискуссиями. Но Распутин для Александры — это «сфера личной жизни», куда вмешиваться она никому не разрешает. «Кто не понимает или не хочет понимать, кто на самом деле Распутин и что он для нас значит», тех она будет избегать. Главное в жизни, как царица считает, состоит в том, чтобы «добиться милости божьей — симпатия и расположение смертных не имеют значения…». Так Александра отклоняет все возражения, не задумываясь о том, что царь и царица — все-таки публичные фигуры, и их мнение играет отнюдь не последнюю роль для народа.
Логика Александры определяется ее склонностью к мистике: «Люди не имеют права осуждать царя, и уж тем более вершить суд над его поступками. Он — помазанник Божий и стоит над общественным мнением!»
