Кроме его секретарш, здесь сидели девушки и женщины с хорошими именами, пожилые дамы в роскошных нарядах и украшениях (Распутин любил роскошь и дорогой внешний вид), также совсем юные, простые девочки, аккуратно ухоженные и скромные, которых привели матери на „богослужение“. Из их карманчиков незаметно вынимались прошения по высочайшему адресу и опускались в широкие карманы Распутина. Распутин позволял это делать — главное, это приносило ему прибыль.
Мужчин почти не было. Служащий Синода, владелец ресторана- варьете Роде (в честь него была названа „Вилла Роде“), которому Распутин обещал побеспокоиться об ордене, Манасевич-Мануйлов, с замашками министра (действительно, он был принят на службу одним министром). Здесь же находился секретарь митрополита петербургского. Осипенко, с видом заговорщика, и несколько банкиров, которые выглядели безучастно, будто сами не знали, для чего они здесь. Ясно было только, что не из-за красивых глаз Распутина (…)
„Белик!“[54] — воскликнул Распутин, увидев меня, вскочил и протянул мне руку для поцелуя[55]. Рука была жирная от еды — я думаю, это остатки рыбного блюда. У меня не было настроения целовать эту руку, и он тяжело опустил ее на мое плечо, где оставил грязные жирные пятна. Я стояла еще некоторое время пораженная, когда Распутин попросил одну даму, которая, вероятно, заснула, уступить мне место рядом с ним. Когда остальные увидели это предупредительное отношение ко мне „дорогого Отца“, они все мне улыбнулись и старались быть любезными со мной. Вздохнув, Распутин обратился к своей именитой соседке Вырубовой и прошептал: „Она умная и хорошая…“
А все, кто услышал голос своего учителя, направили на меня удивленные взгляды и повторили с благоговением и с признанием: „умная и хорошая…“
Потом принесли кушанья и напитки. Прежде чем можно было дотронуться до чашек, наполненных чаем, и тарелок с угощениями, Распутин должен был благословить их. И под конец все протянули ему свои чашки и тарелки: „Благослови это, Отец“.
Казалось, что Распутин неохотно выполнял свою „святую“ обязанность. Он залез грязными лапами в протянутую ему почитательницей серебряную сахарницу, вынул два куска сахара и бросил их в поднесенную ему чашку. В следующие чашки он порой даже, не контролируя свои движения, окунал пальцы в чай (…).
То же самое повторялось с солеными огурцами, которые ему протягивали для благословения: „Батюшка, благослови!“
Вскоре Вырубова поднялась и покинула общество, милостиво принимая поклоны.
С ее уходом исчезла и напряженная атмосфера. Все вдруг почувствовали себя облегченно и свободно. Прежде всего сам Распутин.
Все устремились к нему, целовали ему руки, плечи, подол длинной рубахи, спину. Кто-то шептал ему нежно на ухо, кто-то собирал крошки с его бороды, другие ели и пили то, что старец оставил в своей посуде, в упоении с закрытыми глазами…
Я встала и хотела уйти. Распутин вскочил.
„Иди сюда, нам еще надо поговорить“, — произнес он и потянул меня за руку через столовую.
„Счастливая, счастливая“, — шептали женщины. Я чувствовала, что все на меня смотрят, и услышала шиканье: „Почему не я? Почему не я? Как долго он меня уже не брал…“
Распутин привел меня в узкую маленькую комнату, сверху донизу грязную. На дорогом письменном столе стояли хрустальная чернильница и испачканная чернилами бутылочка, из которой торчала ручка. На поверхности стола растекалось огромное пятно. Здесь громоздилась стопка бумаг с невероятными иероглифами Распутина, с помощью которых можно было открыть запертые для других двери. Один диван и два стула — вот все, что здесь было. Диван выглядел еще новым, а кожа на нем не изношенной, но в середине он был уже вытерт и продавлен. От всех этих впечатлений и от самого Распутина мне стало нехорошо.
Он закрыл дверь и подошел ко мне как хищник, протягивая ко мне руки. Его глаза горели уже не так вдохновенно, а были скорее жадными. Он приблизился ко мне с улыбкой, наполовину безумной, наполовину услужливой — животное, охваченное необузданной страстью, привыкший к тому, что может удовлетворить ее без препятствий.
„Моя дорогая, моя радость“, — шептал он, почти в полубессознательном состоянии. Я нисколько не волновалась, вскоре меня даже покинуло бывшее поначалу отвращение. Стоя спиной к столу, я опиралась о него обеими руками и была совершенно холодна. Я смотрела на него серьезно. Даже, когда он вплотную приблизился ко мне и обнял меня, я не сопротивлялась — любое сопротивление привело бы к борьбе. Он бы рассердился, это мне стало ясно, а его превосходство убило бы меня. Однако он чувствовал презрение с моей стороны, как его чувствует в такой момент даже самый примитивный мужчина. Как ужасно было для него осознавать, что он был ничтожеством для женщины, которую так желал!
Не спуская серьезного взгляда с Распутина, я собрала всю свою силу воли. Он приблизил свое лицо к моему, и я услышала его тяжелое дыхание…Здесь мое непоколебимое спокойствие закончилось. Он был слишком отталкивающим и слишком противным. Невольно я закрыла лицо носовым платком и резко отвернулась.
