„Иди сюда, Дуняша, садись к нам“, — позвал тем временем Распутин экономку, о которой говорили, будто она родственница и могла бы многое рассказать[58]. Пожилая дама в бархатном платье с соболиной накидкой уступила ей свое место, поднялась и пошла на кухню помыть посуду. Я больше ничему не удивлялась. Тем временем позвонили в дверь.
Муня вскочила, открыла дверь и как служанка взяла у вошедшей пальто. Это была элегантно одетая дама, которая легкими шагами впорхнула в комнату. Все на ней блестело и сверкало — от драгоценных камней, которые ее украшали, до золотой отделки на ее ремешке; в ее глазах был одухотворенный блеск. Проходя мимо, она бросила свои элегантные бархатные перчатки, распространяя тонкий аромат духов.
Она направлялась прямо к Распутину и стремительно кинулась к нему на шею. Он с чувством поцеловал ее. „Отец, Отец[59]. — начала она с милой улыбкой, — я сделала, как ты мне приказал — и все было так, как ты сказал. Моя тоска прошла, будто ее никогда не было. Ты сказал, что я должна другими глазами посмотреть на мир — и сейчас у меня так радостно на душе… — ее охватил экстаз. — Знаешь, Отец, я наслаждаюсь теперь всем и вижу голубое небо и солнце и слышу щебетание птиц. Как хорошо. Отец, как хорошо!“ „Вот видишь, я же тебе говорил, нужно только верить мне. Нужно только следовать мне, и все будет хорошо…“, — самодовольно покачал головой Распутин. Та, с кем он говорил, смеялась и целовала ему руку. Мне показалось, что она находится вообще в каком-то другом мире. Позже я узнала, что это дочь одного из великих князей.
Снова и снова поднимались женщины, чтобы поцеловать руку Распутину. „Ты видишь, Франтик, — обратился он гордо ко мне, — как мы здесь в Питере живем. Я радуюсь любви, и всем, кто меня любит, тоже хорошо…“
Настроение улучшалось. Кто-то предложил попеть, и другие подхватили. Низкий голос Распутина тоже был слышен, как сопровождение, на фоне которого выделялись высокие женские голоса.
Это была религиозная песня, похожая на народную, которую я никогда раньше не слышала. Потом дошла очередь до псалмов — атмосфера становилась праздничной. Взгляд великой княжны словно блуждал, и казалось, в глазах застыло что-то болезненное, далекое от происходящего здесь. Казалось, для Муни вообще на землю спустился рай.
Звонок в дверь прервал праздничное пение. Принесли большую коробку с подарками. Розы и шелковые рубашки разных цветов. Распутин одобряющим жестом сделал знак, чтобы коробку поставили в сторону.
Пение больше не продолжалось — за ним последовал разговор на религиозные темы. „Нужно смириться, быть проще, еще проще, чтобы приблизиться к Богу. Хитрые вы все, женщины, я знаю, я читаю это по вашей душе…“ После этих поучительных слов Распутин неожиданно вскочил и стал напевать какую-то русскую народную песню. Ее подхватили все. Повелительным жестом он пригласил на танец великую княжну. И она с мечтательной улыбкой стала грациозно раскачиваться в танце. Ею танец не был таким необузданным, как в первый раз, когда я его увидела. И он опять так же внезапно прекратил танцевать.
Люди начали прощаться. Все целовали „отцу“ руку. „Сухарик, отец“, — молили они. После чего он раздал всем по черному сухарю, — который, очевидно, теперь считался благословенным, — обернув его для каждой. Немного пошептавшись, Дуняша принесла отдельные предметы белья и тоже завернула их в бумагу. К своему удивлению, я увидела, что это было грязное белье, которое здесь раздавалось. Еще больше я была поражена, узнав, что речь шла о белье „отца“, о чем и попросили Дуню. „Еще грязнее, Дуня, более заношенное, с его потом“, — просили они. В это время одна издам пыталась сама надеть боты и не позволяла Муне помочь: „Отец учит нас быть смиренным“, — настаивала Муня и просила не отнимать у нее возможности помочь даме с обуванием.
На мой вопрос, кто та старая дама, у которой вокруг шеи, словно украшение, висело двенадцать миниатюрных книжек, мне объяснили: „Это известная генеральша Л., раньше она была большой почитательницей Илиодора. Теперь почитает Отца как святого. Это — евангелия, которые она постоянно носит с собой. Она спит на жесткой голой доске, и только когда мы попросили Отца прислать ей одну из своих подушек, она согласилась на ней спать. Святая…“
Когда я оказалась на улице, у меня было впечатление, будто я только что вышла из сумасшедшего дома. У меня кружилась голова. Я решила уехать, так как в моей ситуации, вероятно, ничего нельзя было сделать…»
И снова Джанумова не знает, что делать, когда ей в очередной раз звонит Распутин. На ее объяснение, что она должна уехать, Распутин продолжает настаивать: «Но как же может что-нибудь получиться по твоему делу, душенька! Без тебя ничего не будет!»
