„Вот ты какая, оказывается, подлая, — прошипел „старец“ сквозь темные гнилые зубы. — Ты боишься меня? Я тебе не нравлюсь? Другие приползают на коленях. Я тебе покажу, уж я тебя согну!“
Он шипел, фыркал и слюна разбрызгивалась из его рта. Он проклинал меня. На короткое время я закрыла глаза. Когда я их открыла, Распутин сидел на диване. Оттуда он еще раз подполз ко мне на четвереньках, схватился за подол моей нижней юбки, рванул ее зубами, как рассвирепевшая собака, не обращая внимания на то, что я вскрикнула, встал и вывел меня. Я уходила, но через полуоткрытую дверь увидела, как в столовой он схватил какую-то женщину — она была полновата, насколько я могла разглядеть, и потащил ее в ту же комнату, откуда я только что вышла…»
Каждый, кто хотя бы раз видел Распутина танцующим, не забудет его темперамент. Едва услышав цыганские мотивы, будоражащие его кровь, он моментально поддавался им. В это время на всех вечеринках было принято создавать определенное настроение с помощью цыганской музыки. Также и в ресторанах и ночных заведениях цыганские ансамбли своим задором создают атмосферу, которая располагает гостей к веселью (сопровождаясь потреблением вина и шампанского). Не случайно герой пьесы Льва Толстого «Живой труп» — аристократ, разбитый несчастной семейной жизнью, каждый вечер «ходил к цыганам, чтобы забыться…»
Вечер у княгини Шаповальниковой. Она собрала небольшую, но высококлассную компанию. Ей руководит Распутин. Он — в центре внимания.
В комнату входит небольшой цыганский хор. Распутин приветствует каждую из певиц — красивую или нет — целует их и с любовью гладит по щекам. Они благодарят за хорошо оплаченное выступление, которое устраивается обычно для Распутина, окружают его и кокетничают с ним. незаметно вытирая щеки, влажные от поцелуев.
Выступление начинается с грустной песни. Распутин встает прямо перед артистами и правой рукой делает дирижирующие жесты.
Но вскоре музыка становится более ритмичной. Распутин с криком прыгает в середину комнаты. Он грациозно движется в ритме танца, время от времени отбивая такт каблуками своих мягких кожаных сапог. Затаив дыхание, гости наблюдают за картиной, какую с чарующим самозабвением представил им неторопливый по своей натуре мужик. Им кажется, что перед ними не просто танцующий, а человек, давший волю своим страстям в ритуальном экстазе. «Нет сомнения, это „хлыст“», — перешептываются они между собой. Чем более безудержным становится танец Распутина, тем более зажигательны подаваемые им команды для музыкантов. Вскоре у них пропадают голоса, и их благозвучие сменяется хриплым шипением. «Дальше, дальше!» — командует неутомимый танцор обессилевшим певцам, которых давно заглушают металлические удары балалайки и других инструментов.
А потом Распутин снова становится поучающим старцем, который с самоуверенностью неоспоримого авторитета делится своими «глубокими познаниями», стараясь, прежде всего, произвести впечатление на тех, кто его еще не знает. У Распутина это свойство и склонность к распущенности плавно переходят друг в друга.
Вот что рассказывает об этом Е. Ф. Джанумова. Она специально приехала из Москвы не для того, чтобы слушать нравоучения, а с целью добиться помощи для родственников, которых из-за их немецкого происхождения должны были сослать в Сибирь, поскольку шла война с Германией. Одна петербургская подруга пригласила Джанумову на обед, куда был приглашен и Распутин, чтобы она смогла с ним познакомиться.
«Когда я пришла, все уже сидели за празднично накрытым столом. Я сразу узнала Распутина, хотя никогда раньше не видела его. На нем была белая рубаха навыпуск. Темная борода, вытянутое лицо с глубоко посаженными глазами, которые просверливали собеседника так, будто желая изучить его до самой глубины. Сначала он серьезно рассматривал меня, затем вдруг потянулся к бокалу красного вина и сказал мне: „Пей!“
Я уже заметила, что он со всеми на „ты“, но все-таки находила это странным. А дальше произошло нечто еще более неожиданное: „Возьми карандаш и пиши“, — ни с того, ни с сего приказал он мне. Очевидно, он привык командовать другими. Множество рук протянулись ко мне — одни с бумагой, другие с карандашами. Не понимая, что сие означает, я механически все взяла в руки и последовала его приказу „Пиши!“: „Радуйся в простоте — солнце не светит измученным страданием и злом. Прости, Господи, я грешна, я земная, и моя любовь земная. Господи, сотвори чудо, дай нам мир. Мы твои. Велика твоя любовь к нам, не сердись на нас. Пошли моей душе мир и радость счастливой любви. Спаси меня и помоги мне. Господи“.
Все с благоговением слушали, пока он диктовал. Потом одна старая дама прошептала мне: „Вы счастливая, он сразу в Вас влюбился…“
