Этот эксперимент, как и эксперимент с дрозофилой и как многие другие подобного рода, демонстрирует потенциальную способность отбора производить поистине очень быстрые эволюционные изменения. Переведите 90 поколений кукурузы, или 20 поколений дрозофилы, или даже 20 поколений слона в реальное время, и Вы все же получите величину, ничтожную в геологическом масштабе. Один миллион лет – время слишком короткое, чтобы его заметить на большей части ископаемой летописи – в 20 000 раз больше того, что было у нас, чтобы утроить содержание масла в семенах кукурузы. Конечно, это не означает, что миллион лет отбора могли увеличить содержание масла в 60 000 раз. Не говоря уже об исчерпании генетических вариаций, есть предел тому, сколько масла кукуруза способна поместить в семя. Но эти эксперименты послужат предостережением против поиска видимых тенденций, распространения их на все миллионы лет ископаемой летописи и наивной интерпретации их как ответной реакции на стабильно сохраняющееся давление отбора.
Дарвиновское давление отбора наверняка имеет место. И оно чрезвычайно важно, насколько мы можем видеть повсюду в этой книге. Но давление отбора неустойчиво и неоднородно на протяжении таких сроков, которые обычно могут быть получены благодаря окаменелостям, особенно в древних частях ископаемой летописи. Кукуруза и плодовые мушки учат нас тому, что дарвиновский отбор мог блуждать в различных направлениях, то вперед, то назад, десять тысяч раз, в пределах самого короткого времени, которое мы можем измерить в летописях горных пород. Держу пари, что это случалось.
Все же есть главные тенденции на более длинных отрезках времени, и мы должны знать о них также. Чтобы повторить аналогию, которую я использовал прежде, представьте себе пробку, относимую волнами от атлантического побережья Америки. Гольфстрим вынуждает пробку дрейфовать в основном в восточном направлении, и она, в конечном счете, будет выброшена на какой-то европейский берег. Но если измерить направление ее движения в течение любой минуты, то она, уносимая волнами, вихрями и водоворотами, будет казаться, дрейфует на запад так же часто, как на восток. Вы не заметите смещения на восток, если не будете отмечать ее положение за намного более длинные периоды. И все же смещение на восток реально, оно есть, и оно также заслуживает объяснения.
Волны и водовороты естественной эволюции обычно слишком медленны, чтобы мы могли наблюдать за ней в течение нашей короткой жизни, или, по крайней мере, в пределах ограниченных объемов типичного исследовательского гранта. Есть несколько известных исключений. Школа Э. Б. Форда (E.B.Ford), эксцентричного и скрупулезного ученого, по которому мое поколение Оксфордских зоологов изучало нашу генетику, посвятила десятилетия исследований отслеживанию ежегодной судьбы особых генов в диких популяциях бабочек, моли и улиток. Их результаты в некоторых случаях, кажется, имеют прямые дарвинистские объяснения. В других случаях шум случайных волн заглушает эффект любого Гольфстрима, возможно, борющегося с обратным течением, и результаты загадочны. Мысль, на которую я обращаю ваше внимание – что такая загадка должна быть ожидаемой любым смертным дарвинистом – даже дарвинистом с такой длинной исследовательской карьерой, как у Форда. Одной из главных идей, которые Форд вывел в работе своей жизни, было то, что давления отбора фактически заложены в основу природы, и даже если они не всегда тянут в одном и том же направлении, они имеют величину большего порядка, чем могли бы мечтать самые оптимистичные основатели неодарвинистского возрождения. И это снова подчеркивает вопрос: почему эволюция не идет намного быстрее, чем это есть на самом деле?
Рассказ Галапагосского Вьюрка
Галапагосский архипелаг имеет вулканическое происхождение, его возраст не более 5 миллионов лет. За это недолгое время существования на нем эволюционировало впечатляющее разнообразие -- наиболее известным примером являются 14 видов вьюрков, которым отдают роль, вероятно ошибочно, главного источника вдохновения Дарвина. Галапагосские вьюрки фигурирует среди наиболее глубоко изученных из существующих диких животных. Питер и Розмари Гранты (Peter and Rosemary Grant) посвятили свои профессиональные жизни наблюдению за ежегодной судьбой этих маленьких островных птиц. А в промежутке между Чарльзом Дарвином и Питером Грантом (который сам имеет портретное сходство с Дарвином) великий (но выбритый) орнитолог Дэйвид Лэк (David Lac) также нанес им познавательный и продуктивный визит.
