На последних словах у меня выступили слезы. До этого я не понимала, как сильно хочу ее увидеть. У нас с гран-мама были не лучшие отношения, но теперь у нас больше никого не осталось.
– Я все расскажу, Ваше Высочество, – сказал помощник, сжав мои руки. – Я все расскажу.
Новый год будет хорошим и счастливым.
Счастливого Рождества, твоя А.
– Так что случилось? – недовольно спрашиваю я. – Раз у нее получилось доказать, что она – это она, почему пришлось уехать в Нью-Йорк? Зачем Ашбурну делать ей фальшивые документы?
Моя голова покоится на теплом местечке между плечом и грудью Эвана. Он держит дневник перед глазами, но вздыхает и опускает его на живот. Я чуть поворачиваюсь, полностью кладу голову ему на грудь.
– Я не знаю, – честно говорит он.
Такое от него редко услышишь.
– А ты можешь это записать на бумажке?
– За хорошие деньги. – Он недвусмысленно поигрывает бровями.
– У меня есть кредитка. – я передаю ему дневник.
…Рождество в Криспин-Корте приходит и уходит. Ашбурн вручил Анне не только ее дневники, но и эмалированную музыкальную шкатулку, новый дневник, обтянутый флорентийской бумагой из Италии, и восемь пар туфель. «Простить можно многое, – сказал он. – Но не ужасную обувь». Анна подарила ему нож для открытия конвертов с гравировкой и кожаную тетрадь с его инициалами.
Из коротких и резких записей становится ясно, что Анна снова начала терять терпение. Второго января они спорили, насколько развод вписывается в нормы морали. Два дня спустя – о том, где именно должна лежать десертная ложка при полной сервировке. Анна, как сказала бы моя мама, превратилась в «капризулю» или, если бы ее история не была настолько печальной, «мелодраматичную барышню».
10.1.1921
Я в гневе. Я опечалена. Я забыта. Очевидно, я проклята – если не пребывать в Аду, так в Чистилище.
С тех пор как я доказала помощнику посла, что я не вру, прошло две недели и четыре дня. С тех пор как мне в Париже пообещали встречу с бабушкой – девять месяцев.
Утром за завтраком – очередным свиданием с сэром Ашбурном за липкой яичницей и гадкой английской фасолью – мое терпение лопнуло.
– Когда вы отведете меня к бабушке? – требовательно спросила я. Он до этого говорил о лошадиных бегах, поэтому не понял, к чему я задала этот вопрос. Но я продолжила, чувствуя закипающий гнев: – Я вам не игрушка для развлечений, Сирил, не зверушка вроде Джорджи.
Ашбурн мог бы попасться на уловку, но нет. Он вздохнул. Он будто скомкался, как бумажная кукла, и впервые с нашего знакомства стал выглядеть на свой возраст.
– Милая, твоя бабушка… – медленно начал он, – уехала в Данию.
В его голосе остро чувствовалось сожаление.
– Отдохнуть? – спросила я. – Не страшно. Она ведь там родилась, там ее семья. Уверена, она вернется, и, когда это произойдет, я требую нашей встречи. Больше никаких посредников. Я могу говорить от своего имени сама.
Ашбурн печально на меня посмотрел.
– Она уехала туда жить.
– Ей же сообщили, что я здесь? – недоверчиво спросила я. – Ей сообщили, что я здесь? – повторила я, срываясь на крик.
Он что, скрывал меня от нее, держал меня здесь как игрушку для развлечения?
– Сообщили, – сказал он.
По моей щеке сбежала слеза.
