– Она знала, – продолжил он, поднимаясь из-за своего места во главе стола, чтобы взять меня за руку. – Но ты не первая… Анна. – Он утер мою слезу, за ней тут же побежала другая. – Пожилому человеку сложно выдержать подобное.
Я отняла руку. Одиночество и гнев, которые мне удалось загнать в самую глубину, куда я давным-давно отправила надежду и другие чувства, вырвались наружу, словно река вышла из берегов, и все потопили. Я стала ходить по комнате, как зверь по клетке.
– Она не могла подождать?
– Некоторые убеждают ее, что вести об убийстве сына и его семьи – всего лишь слухи, распространенные большевиками, чтобы люди утратили веру в царскую семью. Она хочет верить, что вы все живы, вместе, где-то в изгнании.
– Живы и вместе? – закричала я, разрываясь от боли. – Да, они «вместе» – в общей могиле в лесу у Екатеринбурга. И я должна быть с ними!
Я раскачивалась вперед-назад, а Ашбурн пытался меня успокоить.
– Ее надежды столько раз были разрушены, Анастасия.
– Ее надежды? – Я повернулась к нему лицом. – А как же мои надежды, старый дурак?! Как же моя боль? Боль размером с гору, которая давит меня, убивает, пока я сижу здесь в заточении со старым идиотом, который ковыряет мои раны для собственного удовольствия?
Он вздрогнул. На этом я не остановилась. Теперь мне так стыдно за все, что я сказала другу. Наконец, когда я успокоилась и, тихо всхлипывая, опустилась у камина в его кабинете, Ашбурн заговорил.
– Я ничего не могу сделать, чтобы снять с тебя это бремя, дорогая, я не могу убрать обрушившуюся на тебя боль, не могу исправить несправедливость твоей жизни. Но я могу попробовать подарить тебе новую жизнь.
Я подняла на него глаза.
– О чем вы?
– Так, – говорит Эван и закрывает дневник, несмотря на мои протесты. – Знаю, начинается самое интересное, но через двадцать минут вернется Стюарт, а потом мне надо в лабораторию…
Завтра у него рабочий день, а у нас с Кэти – долго откладываемая ночевка, поэтому мы с Эваном не увидимся до пятницы.
Я кладу дневник на стол…
– Ты рано.
– Ты тоже, – говорю я, протягивая руку к холодильнику.
Мама сидит за кухонным островком с ноутбуком, ее телефон лежит рядом и мигает.
– Уже пять вечера, – говорит она, метнув взгляд на диетическую колу, которую я достала из холодильника. – Тебе с кофеином будет… Не важно, – заканчивает она, заметив мой взгляд.
Последние три дня, после семейной встречи, мы ходим друг перед другом на цыпочках. Я знаю, что мои слова ее задели, и часть меня хочет попросить прощения, но я все-таки рада, что наконец высказалась.
– Слушай, тебе, наверно, нужны новые бутсы. Хочешь поехать за ними завтра? А потом поесть в «Люкас»? – предлагает она непринужденным тоном.
– Думаю, я брошу футбол в этом году. Хочу записаться на пианино.
Она поджимает губы.
– Ты занималась им шесть лет, Джесс. Если бросишь сейчас, будет выглядеть, будто…
– Будто я бросаю заниматься тем, что мне не нравится? Меня не волнует, как это выглядит.
– Хорошо, – вздыхает она. – Хорошо. Посмотрим, куда можно записаться на пианино.
Узел у меня в животе потихоньку развязывается. Мама о чем-то думает, решает, говорить или нет.
– Что? – спрашиваю я.
– Я сегодня встретилась с Лизой, – осторожно говорит она.
– А.
Мама Райана. Интересно, что он ей рассказал. Вряд ли, что изменял мне.
