Рассказчица полностью

Иронично, что чуть больше чем через год Анне вскружит голову светская жизнь Нью-Йорка в век джаза. Но страх ее не отпускал. Она медлила. Сезон кончился. Следующее Рождество. Анна подарила Ашбурну шелковый галстук и золотые запонки. Он подарил ей кожаные перчатки, плащ с меховой подкладкой… и два кожаных чемодана. В феврале 1922 года они снова поругались.

Хотя Ашбурн будто искренне за нее переживает, я, зная, что будет дальше, не могу отделаться от мысли, что сэр Сирил значительно подустал от этой романовской интриги. От этого мне только еще больше жаль Анну.

В конце концов Ашбурн победил.

13.4.1922

Сегодня расцвела сирень. И было принято решение. Я уезжаю в Нью-Йорк.

Прогулялась по парку, затем днем посидела с Ашбурном. Снова обсуждали мою ситуацию, я поделилась своими переживаниями. Я никого не знаю в Америке – он утверждает, что его связей там более чем достаточно. У меня нет денег, будет не на что жить – он обещает, что готов содержать меня сколько потребуется и что однажды я выйду замуж; я отвечаю, что замужество – последнее, о чем я думаю.

Мне понадобится новое имя и документы, которые его подтверждают, – он говорит, что после войны американцы и правда стали строже относиться к иммигрантам, но он весьма изобретателен и пользуется некоторыми особыми услугами.

И наконец, люди, вывезшие меня из России, последовавшие за мной в Берлин, державшие меня в золотой клетке в Париже, они ведь захотят узнать, куда я пропала, – об этом, говорит Ашбурн, он сам побеспокоится; в интересах группы сохранить мою безопасность, и сейчас самое безопасное для меня место – Соединенные Штаты.

– Дорогая, – наконец сказал он, – вопрос очень простой: ты хочешь прожить остаток жизни пешкой в чужих руках или хочешь жить для себя? У тебя есть такая возможность.

Я думаю о простой жизни, о которой мечтали мои родители, о нормальности, к которой они так стремились в одиноком императорском дворце. Романовы правили Россией триста лет. Без осознания, какое бремя это избрание наложило на нас. Мы поплатились за него жизнью. В эту топку я возвращаться не собираюсь.

Россия осталась позади. Впереди меня ждет только один возможный путь, поэтому я согласилась. Я уеду в Америку.

Всегда и никогда, Анастасия.

Эван закрывает дневник. Это была последняя страница. Анна любила так делать: конкретный конец, конкретное начало, новый дневник для новой главы в жизни. Следующий дневник она начала на борту «Балтика».

Подползаю к сундуку и достаю пару дневников, разглядывая их.

– Что мы еще не прочли? – спрашиваю я.

Возможно, мы пропустили какой-то детский дневник, хотя почти сразу поняли, что в ранних дневниках, когда она еще была ребенком, записи редкие и неполные. Что-то после Нью-Йорка, о Бостоне?

– Это был последний, – говорит Эван.

Я хмурюсь. Это не может быть последний дневник. Царское Село, Берлин, Париж, Лондон, Нью-Йорк – на этом история кончиться не может. Как же история любви с молодым профессором из Кинского педагогического университета?

– И как же Тобольск? – говорю я, копаясь в дневниках, доставая их из сундука. Хронологический порядок совершенно нарушился, поэтому снова сортирую их по стопкам. – И Екатеринбург? Дневников оттуда мы не читали.

Я замечаю панику в своем голосе, но я не готова к завершению истории.