Когда я просыпаюсь рядом с любимой девушкой, то решаю, что всё ещё сплю, потому что мы лежим на моей кровати, переплетаясь телами под простыней. Осознав, что это происходит на самом деле, я боюсь даже пошевелиться, как будто если разбужу её, то дымка этого мгновения рассеется, и она исчезнет. Я смотрю на её тонкую фигуру, уютно сжавшуюся в моих руках, скрытую белым покрывалом; мне не обязательно видеть, достаточно чувствовать. Воображение легко дорисует то, что закрывает ткань.
Осторожно запуская пальцы в тёмные волосы, я убираю их со щеки и заправляю за ухо, затаив дыхание. Китнисс медленно просыпается: ее дыхание меняется, она слегка отодвигается. Сомкнув руки вокруг её тонкой талии, я притягиваю девушку обратно, не говоря ни слова, боясь облажаться и ляпнуть прямо с утра какую-нибудь глупость. Она приоткрывает один сонный, серый глаз, лениво запускает пальцы в волосы и стонет:
— Кто дал тебе разрешение будить меня так рано?
Совсем не понимая последствий, она проводит рукой по моей коже, и мышцы тут же напрягаются под касанием тонких пальцев. Она обводит небольшой круг и повторяет это движение снова и снова. Я закрываю глаза, пытаясь контролировать пульс. Китнисс, конечно же, не подозревает, какая буря разыгрывается у меня внутри.
— Чем мы сегодня займёмся? — спрашивает она.
— Хочу показать тебе одно интересное место.
Знаю, у меня ещё тысяча нерешенных проблем, подвешенных над головой словно гильотина, но сегодня я не собираюсь зацикливаться на них, потому что сегодня все будет только для Китнисс и меня. Я заслужил хотя бы один день.
Китнисс опускает руку слишком низко, опасно приближаясь к границе нижнего белья, еще чуть-чуть и остатки моего самообладания вылетят в окно.
— Стой, стой, стой, — выдыхаю я, перехватывая её ладонь, подношу к губам и целую.
Сосредоточься! Надо сосредоточиться на чем-то другом! Черт возьми, мое собственное тело удивляет меня — понятия не имел, что буду с такой звенящей и неистовой силой желать эту девушку.
— Что такое? — наивно спрашивает Китнисс, поднимая на меня поблёскивающие серебром глаза. — Тебе щекотно?
Я смеюсь, поскольку прикосновение ее пальцев к потенциально опасной зоне уж никак не вызывают щекотку.
— Нет, Китнисс. Не щекотно.
Мой взгляд встречается с её, и когда до девушки наконец доходит смысл сказанных слов, она прячется, ныряя с головой под одеяло. Её щеки краснеют. В свете событий последних суток это выглядит довольно забавно и в то же время дразняще.
— Наверное, пора вставать, — произносит она и ловко выскальзывает из моих рук, оттягивая рукава рубашки, в которой уснула вчера вечером, ниже.
Стараясь сохранить невозмутимый вид, я закусываю щёку. В просторной мужской сорочке она выглядит меньше. С распущенными волосами, спускающимися вниз лёгкими волнами и босыми ногами кажется такой хрупкой и ранимой, сильно отличаясь от образа уверенной в себе охотницы, который я запомнил с арены, так что я не могу отвести взгляд.
— Пахнет тобой, — улыбается она, притягивая острый воротник выше. Я гашу возбуждение, которое проходит сквозь тело подобно электрическому разряду из-за таких наивных и непосредственных слов.
— Я буду внизу, — отвечаю я, и ее голые ноги мелькают на мгновение, прежде чем она скрывается за дверью ванной комнаты.
***
— Где мы? — спрашивает Китнисс, пока я помогаю ей выйти из такси. Телефон в кармане снова начинает разрываться, я достаю его и, опустив взгляд, стираю пропущенный от Августа. Не хочу с ним сейчас разбираться, поэтому прячу мобильный обратно, с глаз долой.
— Не помню, как называется эта улица, — отвечаю я и тяну за её руку, — что-то вроде Аллеи Художников, одно из самых популярных туристических мест в Четвёртом.
Из-за того, что сейчас середина сезона, широкая мощеная мостовая, как огромный котёл, в котором варятся сотни разных по статусу и виду людей, забита туристами из Капитолия, торговцами и уличными музыкантами. Многолюдная, полная жизни, шума и суеты.
Прямо у наших ног на тротуаре рисуют картины художники, заманивая покупателей, чтобы, как только приезжие клюнут, тут же сбагрить им свои «творения». Мы осторожно наступаем на рисунки, изучая их с опущенными головами.
Живописцы, каллиграфы, резчики по дереву, скульпторы — в шелковых рубашках и тряпье, в рабочих фартуках и чистых брюках, но все беседуют друг с другом, будто между ними нет никаких различий.
— Странное место, — поднимает брови Китнисс и прижимается ближе, когда пара мужчин, громко разговаривая и размахивая руками, проходят мимо нас. Их лица покраснели от солнечных ожогов и слишком большого количества выпитого. — В Капитолии творческие места тоже такие?
— Нет, там все скучно и чопорно, — отвечаю я, срывая с заросшей вьюнком стены кирпичного дома пару белых соцветий. — Деньги. Все, что волнует столичных жителей — только они. Даже творчество там возведено в ранг предпринимательства.
— Поэтому тебе так нравится здесь? — спрашивает она.
— Может быть, — я улыбаюсь, протягивая ей крохотные цветы.
