Первыми были Рай и Алекс. Они поженились две недели назад в Двенадцатом. Дистрикт укутало покрывало из снега, от чего небольшая церемония вопреки желаниям родителей была устроена в семейной пекарне Мелларк.
Пит в тот день был сам на себя не похож. То ли он сильно волновался за Алекс, вручая ее в руки собственного брата, то ли просто воспоминания о доме навеяли грусть, я не знала. Мне показалось: он хотел что-то рассказать, но я не стала на него давить.
Через неделю у Мадж и Гейла родилась дочь. И мы остались дома еще ненадолго, чтобы разделить с ними радость. А сегодня день Финника и Энни.
С момента окончания режима Сноу прошло шесть месяцев. Почти половину из которых мы провели в больнице. Больше всего досталось Финнику, но капитолийская медицина творит чудеса, и сегодня в напоминание о прошедшей революции на его лице остался только шрам, пересекающий бровь и половину щеки. Он намеренно не захотел его удалять, возможно, как акт прощания с прежним образом ветреного красавчика, навязанного ему Капитолием.
Мы сидим за маленьким столиком, на котором горит плавающая в вазочке свеча. Обстановка очень напоминает свидание, если отнять периодические выкрики «За счастье молодых», брызги соленой морской водой и аплодисменты.
Пит кладет руку на спинку моего стула. Я намеренно не обращаю на него внимания. Он пододвигает мой стул ближе к своему и нежно целует в шею. Я хмурюсь и отодвигаюсь снова.
— Пит, — я оглядываюсь по сторонам и шепчу: — Мы же на людях.
— Тут почти никого нет, Китнисс. Большинство гостей уже достаточно пьяны, чтобы замечать что-то помимо столов с фуршетом, а новоиспеченные мистер и миссис Мелларк за соседним столиком не обращают на нас внимания.
Я улыбаюсь, потому что это правда. Наклонившись к своей жене, Рай что-то тихо шепчет, отчего щеки Алекс медленно меняют цвет от персиковых к алым.
— Здесь официант и вон ещё двое за столиком справа. — Я пытаюсь незаметно указать на пожилую пару кивком головы. — Ты же знаешь, я не люблю проявлять чувства на публике, — напоминаю я ему.
Пит ухмыляется.
— Да неужели? То есть, ты забыла, что первая поцеловала меня на параде трибутов? Ты на меня буквально набросилась! — улыбаясь, он показывает пальцем на свою скулу, куда я поцеловала его прямо в синяк.
Я краснею, вспоминая.
— На то была особая причина, ты же знаешь.
— Сейчас тоже есть причина, — дуется он. — Мне скучно, и я хочу тебя поцеловать. Это что, преступление?
— Ты как ребёнок, — говорю я. — Сможешь поцеловать меня, когда вернёмся домой.
Лицо Пита светлеет.
— Договорились!
На столе вибрирует телефон, и Мелларк тянется к нему, чтобы посмотреть. Он хмурится и печатает ответ, быстро работая пальцами.
— Все нормально? — спрашиваю я.
Он кивает, но выглядит отвлеченным, продолжая с кем-то переписываться. Теперь я тоже начинаю беспокоиться, что это может быть. И кто.
Пока Пит занят, я выхожу из установленного шатра и медленно шагаю в сторону моря, стараясь идти на каблуках как можно аккуратнее. Эффи осталась бы довольна.
Пахнет солью, хвоей и вечерней прохладой. Благо, в Четвертом лето царит даже в декабре, но от касания прохладного ветра кожа покрывается мурашками. Платье слишком открытое. Я не хотела надевать его — Алекс настояла. Цвета пыльной розы, простое, на тонких бретельках, с вырезом почти до бедра, что оголяет мою ногу до неприличия. Видел бы меня сейчас Гейл, ни за что бы не поверил, что я поддалась на ее провокации. Видимо, Капитолий испортил и меня.
Я спускаюсь вниз, где вода обнимает песок, и только собираюсь потрогать ее кончиками пальцев, слышу тяжелые шаги и знакомый голос:
— В это время года вода холодная.
Пит медленно подходит ближе, и я не могу отвести взгляда. Пиджак его светлого костюма так и остался висеть на спинке стула, рукава белой рубашки закатаны до середины предплечья, от чего и без того широкие плечи кажутся еще внушительнее. В этом костюме он настолько красив, что я опускаю взгляд.
Наверняка Мелларк замечает мое пристальное внимание, но, если бы спросил, я бы никогда не призналась, что так откровенно его разглядываю. Он достает из-за спины ромашку и протягивает цветок мне.
Где он умудрился его раздобыть?
— Как ты сегодня?
Со дня выхода из комы Пит спрашивает меня об этом каждый день.
Я пожимаю плечами.
— Лучше, чем вчера. Каждый день лучше, чем предыдущий. Мне не дают скучать.
Я рассматриваю цветок, крутя его в руках. В детстве Прим вместе с мамой приносили домой целое ведро белых ромашек, а потом сушили на окне. Я вспоминаю детскую игру и, улыбнувшись, начинаю выдергивать лепестки один за одним:
— Любит.
Пит широко улыбается. С укоризной глядя на парня, я срываю следующий лепесток:
— Не любит.
Подхваченный ветром он парит и падает в воду. Ветер щекочет голые плечи, посылая по телу волны мурашек. Пит, как всегда почувствовав свою необходимость, встаёт сзади, обнимая меня широкими ладонями.
— Любит! — Ещё одно белое пёрышко летит к носам моих туфель. Мелларк тянется из-за спины к цветку и забирает его из моих рук.
— Любит!
Он отщипывает лепесток, бросая его передо мной.
— Любит.
Еще один, и еще, и еще.
