Однажды ранней весной в морозное, солнечное утро пришлось мне зайти по делу в одно из наших министерств. В здании на меня пахнуло известкой, опилками, лаком, одним словом, целой гаммой ароматов только что отстроенного дома. Постучав в дверь с табличкой: «Канцелярия такого-то и такого-то департамента», я вошла в небольшую комнатку, где работали две машинистки и еще одна женщина, в которой я, к своему удивлению и радости, узнала пани Турскую, мою случайную, но хорошую знакомую времен оккупации. Обстоятельства сложились так, что я потеряла ее из виду и даже не знала, осталась ли она в живых после разрушения Варшавы. Я очень обрадовалась ей, хотя, собственно говоря, она была более близка с моей сестрой, погибшей во время восстания. Мы молча обнялись; наше долгое объятие было красноречивей слов: так встречаются люди, которые вместе переживали все ужасы ада.
Покончив с делами, мы не могли не поговорить, хотя бы минутку, совсем потихоньку — чтобы не мешать машинисткам. Разговор у нас вышел невеселый. У пани Турской (она была вдовой) погибло трое сыновей: один — в Павяке, двое — во время восстания. Четвертый сын — пианист — потерял руку; были у него и другие тяжелые переживания, как, впрочем, у многих. Несмотря на это, пани Турская улыбнулась, окончив свой краткий и такой трагический рассказ. А когда я довольно беспомощно пролепетала: «Да, есть отчего прийти в отчаяние, но ваш долг...», — она снова улыбнулась и перебила меня.
— Отчаиваться мне просто некогда. Вы ведь знаете, сколько сейчас работы. Ничего не поделаешь — восстановление. Иной раз засиживаешься здесь допоздна. В этом мое спасение...
Я уже собралась прощаться, когда разговор неожиданно коснулся нашей общей знакомой — Зофьи Латоской. Она и сына потеряла и сама погибла. Только теперь, от пани Турской, узнала я некоторые подробности ее смерти. Зофью Латоскую я знала давно и ближе, чем пани Турскую. Она была женой майора, который всю войну «отсиживался» в офицерском лагере. Что может быть интересного в жене майора старой польской армии, к тому же военнопленного, который писал жене письма в стихах? Стихи были плохие, но пани Зося орошала их слезами. Впрочем, если не считать этого, ей было недосуг думать о муже. На руках у нее осталось двое детей: Карусь и Марыся, которых надо было прокормить. Поэтому пани Зося поступила на службу в потребительскую кооперацию, популярную в те годы. Там же в столовой она обедала. До трех часов пани Зося усердно трудилась, заполняя длинными столбцами цифр какие-то отчеты и статистические ведомости о кооперативных лавчонках, кое-как перебивавшихся торговлей по карточкам. После трех она зарабатывала «на муке», ведя дела с бродячими торгашами и спекулянтами. Это было главное подспорье, позволявшее сводить концы с концами. Только поздно вечером приходила она домой и вместе с детьми ужинала. Дочка у нее была не по возрасту рассудительная и самостоятельная, хотя ей шел всего четырнадцатый год. Она и в школу ходила, и обед умела приготовить в отсутствие матери, и покупателей отпустить. Сын, шестнадцатилетний Карусь, еще меньше нуждался в опеке. По правде говоря, дома он был редким гостем, а летом и вовсе исчезал: уходил в леса и участвовал связным в различных операциях — сегодня это были мосты, завтра составы. Короче говоря, партизанил.
У пани Зоси я провела две недели — нужно было на некоторое время скрыться от шпиков, следивших за нашей квартирой. Друзья рекомендовали мне дом пани Зоси как «абсолютно безопасный». И действительно, находился он на самой окраине Варшавы, дальше уже шли поля; тишина тут царила идеальная, располагавшая к работе.
Однажды вечером, поужинав вдвоем — было лето, и дети жили где-то за городом, — пани Зося, которая в тот день очень устала и плохо себя чувствовала, в минуту душевной слабости призналась мне, что в мансардном этаже установлен радиоприемник. Но это бы еще с полбеды, да вот человек, который ловит передачи, — еврей. И это еще ничего, но он, как это часто бывает, не подозревает, что в нем за версту узнаешь еврея, и каждый день выходит на прогулку. А подлецы, как известно, не зевают. Кто-то ее уже спрашивал, что это за еврей у нее живет.
— Все это меня немного тревожит, — говорит пани Зося, глядя на меня своими карими, по-детски беспомощными глазами. — Это может плохо кончиться — не только еврея и радио обнаружат, но заодно и оружие, зарытое в саду.
Наутро, когда пани Зося выспалась, ей было чуть-чуть не по себе из-за вчерашних признаний. Но я поспешила ее уверить, что буду молчать «как могила». Она успокоилась и задумалась о чем-то другом. Перед уходом она мне сказала:
