Усаживаясь снова в шезлонг, я слышала, как он с шумом шарил по квартире. Через минуту Карусь выбежал в сад уже в одной рубашке в голубую полоску, без мешка и гимнастерки.
— Никогда не найдешь у мамы ничего поесть, — обиженно сказал он. И, не медля, принялся обследовать продовольственные ресурсы сада. Захрустел перезрелым горохом, обшарил кусты малины и остановился под абрикосовым деревом.
— Ведь вот и желтые, и румяные, но до чего твердые, — сказал он мне оттуда.
Вскоре он вынырнул из-под ветвей, подбежал ко мне и, присев рядом с шезлонгом на корточки, протянул на ладони несколько темно-желтых в алую крапинку абрикосов.
— Попробуйте. Я самые спелые выбрал...
Вот так, на корточках, замерев на миг в непринужденной позе, словно отплясывая горский танец, запечатлелся Карусь как живой у меня в памяти. Он слегка покачивался на согнутых в коленях сильных, мускулистых ногах и, запрокинув голову с золотистым чубом, поглядывал на меня узкими зелеными глазами из-под длинных темных ресниц. Бессознательно кокетливая, невинная улыбка, в которой было столько очарования, засветилась в его глазах, сморщила загорелые щеки, приоткрыла нежные губы, чуть-чуть нарушив правильную овальную линию лица.
— А пани Зося знала о смерти Каруся?
— Кажется, нет. Так, во всяком случае, говорили женщины, которые вместе с ней работали на военной кухне. Они ее и похоронили. С самого первого августа пани Зося была на посту.
— А что с дочкой сталось? С Марысей?
— Ее взял к себе отец. Видите ли... майор Латоский не вернулся на родину. Они во Франции. А может, теперь в Англии. Точно не знаю.
Пани Турская замялась.
— От Марысиной тетки, — сказала она, помолчав, — я слышала, будто девочка чувствует себя там очень несчастной. Страшно тоскует по родине. Никак не может ужиться с отцом, который второй раз женился. Знаете, нам и тем, кто здесь не был, как-то трудно понять друг друга, — прибавила пани Турская удивленно и в то же время с облегчением, словно в этих вестях о Марысе находя объяснение, почему сама она после всех страданий и сомнений избрала себе такую жизнь.
Стук пишущих машинок смолк. В комнату принесли чай. Машинистки, шелестя бумагой, разворачивали принесенный из дому завтрак.
Я встала. Разговор в учреждении и так слишком затянулся. Я попросила у пани Турской прощения, что отняла столько времени. Но та все еще думала о пани Зосе.
— Говорят, будто трусы умирают первыми. А она ведь ничего не боялась.
— Да, я знаю, — невольно рассмеявшись, сказала я.
— Вот-вот. Вы слышали, конечно, про эту историю с пирогом?
— С пирогом? Нет, не слыхала.
— Тут один сосед раззвонил о ней.
Мы вышли в коридор. Пани Турская, провожая меня к лестнице, рассказывала:
— У пани Зоси была газовая плитка, и вот как-то поздно вечером вздумалось ей испечь пирог со сливами... Или с яблоками... Это было первого сентября 1942 года. Пирог для детей... Каникулы кончились, и они должны были вот-вот приехать. Она была одна дома. Вдруг в одиннадцатом часу — звонок. Она открывает — в дверях сосед, которому она задолжала деньги. Видите ли, она часто залезала в долги, ей эта торговля мукой не всегда приносила прибыль. Смотрит она на соседа и говорит: «Ах, вы, верно, за деньгами пришли, помню, помню, только сейчас мне очень некогда: у меня пирог сгорит. Будьте так добры, зайдите завтра утром, мы поговорим». А сама торопится, вот-вот захлопнет дверь у него под самым носом. А тот придержал дверь ногой и говорит: «Боже мой, да погасите же свет». Она ничуть не удивилась, потому что этот сосед был начальником противовоздушной обороны нашего квартала. «Ах, да, я все про затемнение забываю. Скоро я повешу черные шторы, вот они лежат». Жили мы на окраине, все равно как в поле, и большого значения светомаскировке не придавали. Но на этот раз сосед сделал страшные глаза. «Прошу немедленно погасить свет! Вы что, не знаете? Нас уже целый час бомбят советские самолеты!» А пани Зося говорит: «Да что вы? А я и не заметила. У меня печка так гудит — ничего не слышно». Но в следующее мгновение она все-таки услышала: «Ах, наконец-то нагонят на немцев страху. Какая радость!»
Мы невесело рассмеялись и замолчали.
Я вышла на залитую солнцем площадь. Новехонькие водосточные трубы ослепительно блестели в его лучах. Площадь кишела людьми, машинами; движение казалось еще более оживленным рядом со страшными, мертвыми развалинами, громоздившимися вокруг. Так жизнь превозмогала смерть, не изгладившуюся лишь из памяти тех, кому не дано забыть.
