— Эта торговля мукой часто сводит меня теперь с разными людьми. С простыми. С рабочими. Случается — разговоришься с ними. И понятно становится, к чему все идет. Теперь и речи быть не может, чтобы мой муж, вернувшись, оставался офицером. С этим покончено. Нужно будет начинать новую жизнь. Я уже все обдумала. Мы поселимся в двух комнатах внизу, а в остальных я устрою пансион. Если не разрешат иметь частный, ну что ж — пусть будет государственный, мне все равно, я стану просто заведовать. Мне кажется, в Польшу будет приезжать много иностранцев. Видите ли, я уверена — Польша станет очень известной страной. А чтоб держать такой пансион, надо знать языки. По-русски я говорю, по-французски с грехом пополам объясняюсь, а вот английским непременно надо заняться. Ничего не поделаешь, надо — значит, надо.
И в самом деле, пани Зося стала учиться английскому языку у одного моего знакомого. Человек этот, видный ученый, жил уроками, преподавал он также и английский язык. Он ничего не мог поделать с бедной пани Зосей. У нее положительно не было «способности к языкам». Она никак не могла усвоить основы английского произношения, и слово «lady» она неизменно выговаривала «лайды».
— «Эй!», «Эй!» — нетерпеливо поправляя ее, кричал профессор. — Разве вы по-польски не можете сказать «эй»? Совсем как в слове «гей». Ну-ка, скажите: «гей», «гей»! И не «ы», а «и», «и», «лэйди». Повторите: «и», «и».
Пани Зося кричала «гей», «гей», повторяла «и», «и», а потом снова читала «лайды».
Поглощенную столь разнообразными заботами пани Зосю мне привелось встретить лишь год спустя. Она куда-то бежала, быстро семеня ножками, и ее маленькая стройная фигурка так и мелькала в толпе. Я заметила новую шляпу на ее красивой круглой головке — зрелище довольно редкое по тем временам, когда последние довоенные платья донашивались до дыр.
— Пани Зосенька в новой шляпке, — сказала я вместо приветствия: уменьшительные слова как-то особенно шли к этой женщине, в которой было что-то детское и вместе с тем значительное.
— Поверите ли, — отвечала она серьезно, — новая шляпка прекрасно действует на самочувствие.
Это было в июне тысяча девятьсот сорок четвертого года. В июле пани Зося выехала с детьми на дачу. Она получила комнату в доме отдыха того кооператива, в котором работала. Дней за десять до восстания пришла от нее открытка. Она в совершенном восторге писала оттуда, что еще ни разу с начала войны так не отдыхала. Живут они на берегу Пилицы, купаются, до лесу — рукой подать, масса земляники — почти задаром. «Одного только боюсь — не поспеть вовремя в Варшаву». Я-то понимала, что означают эти слова. Советские войска подходили к Висле, немцы были охвачены паникой, и, как говорится, с минуты на минуту можно было ожидать великих событий.
Воспоминания промелькнули у меня в голове быстрее, чем я успела их высказать, и, как бы вслух доканчивая свою мысль, я привела пани Турской это место из письма Зофьи Латоской.
— Уж так она беспокоилась, что не поспеет вовремя, — добавила я, — так спешила навстречу собственной смерти.
— Еще как спешила! — подхватила шепотом пани Турская. — Они никак не могли сесть на поезд, и пани Зося за бешеные деньги наняла грузовик. На этом грузовике в последнюю минуту, в последний вечер июля и приехали они в Варшаву. Помню их приезд, как сейчас, — прибавила она задумчиво, — ведь мы жили совсем рядом.
— Когда погиб Карусь?
— На другой же день, первого августа, при атаке на Мокотовский форт.
— А она? Пани Зося?
— Месяц спустя, на Казимировской. Она работала у повстанцев на кухне, и, когда выдавала солдатам обед, ей снарядом оторвало голову.
Невольно вспомнилась новая шляпка, которая так превосходно действовала пани Зосе на самочувствие.
Я оглянулась на машинисток. Они, казалось, и не замечали нашего присутствия. Нарядные, завитые, с накрашенными губами, они без устали, с неумолчным треском, словно из пулеметов, сыпали на бумагу очереди крохотных букв. Под это монотонное стрекотанье я рассказала пани Турской про свою последнюю встречу с Карусем. А может быть, я только мысленно воскресила все это в памяти, в молчании, которое бывает красноречивей всяких слов.
Было это летом 1943 года, как раз в то время, когда я искала безопасное пристанище в небезопасном доме пани Зоей. Однажды я сидела в шезлонге в садике и правила рукопись статьи для нелегальной газеты. Вдруг кто-то нетерпеливо, продолжительно позвонил в калитку. Это был Карусь. Рассеянно поздоровавшись со мной, он выпалил:
— Слышали? Муссолини черти взяли!
— Слышала, но не слишком ли ты смахиваешь на солдата? Не рановато ли?
На нем были высокие подкованные сапоги, брюки и гимнастерка защитного цвета, а за спиной — вещевой мешок. Так ходили тогда многие парни, донашивая одежду отцов, братьев. Но Карусь носил все это с какой-то вызывающей военной выправкой. Он пропустил мой вопрос мимо ушей, а может, просто не расслышал.
— Я голоден как волк, — сообщил он мне.
