Я живу в Варшаве с тридцати четырех лет, все в том же доме, на той же улице. Я прожила здесь большую часть своей жизни, и здесь появилась большая часть моих литературных работ. Прожить так долго на одном месте, когда другие за свою жизнь переменят десятки стран, городов и квартир, — на первый взгляд скучно и однообразно. А, однако, если бы я написала повесть, не выходя за пределы истории этого дома, то оказалось бы, что это патетическая история города, история Польши, наконец, история человека во всех проявлениях его судьбы — личной и общественной. В событиях здесь не было бы недостатка. Возьмем хотя бы только вид из окон комнаты, в которой я работаю. Сколько раз за истекшие годы, глядя в окно, я повторяла, как припев, слова стихотворения Мицкевича «Сон» (из Байрона): «И тут настала смена сцен в моем виденье...»
Итак, расскажем историю этого вида.
Не так давно перед моими окнами стояли три домика, втиснутые между зданием школы некогда имени Ронталера и задами домов на улице Польной, а с другой стороны — между концом Явожинской и боковыми фасадами домов тогдашней улицы 6-го Августа. Мне виден был первый домик. Два других были скрыты им, и только позже я совсем случайно обнаружила их существование. Домик против моих окон был типичным дворянским особнячком, каких множество встречалось еще в начале этого века. Крыша из старинной рифленой черепицы, отливавшей всеми оттенками багрянца, по десять окон вдоль фасада на первом и втором этажах, деревянная веранда красивого пепельного от старости оттенка — все это плотно заросло диким виноградом, вползавшим на алую крышу и так обвившим окна, что они поблескивали среди зелени, как озерца в прибрежных зарослях. От домика тянулся вплоть до моих окон густой сад, полный фруктовых деревьев, цветов и огородных грядок, возделываемый тщательно и любовно. Сбоку у стен школы стояли низенькие хозяйственные пристройки, отделенные от сада решеткой. Там кудахтали куры, пели петухи, крякали утки и временами даже хрюкал поросенок. В саду, конечно, была и собака, которую время от времени меняли. Шпиц, борзая, волкодав, такса — я знала их всех и так же знала на память лица и фигуры женщин, по большей части старых, которые копошились возле домашней птицы либо ходили по саду. Это был почти деревенский уголок — тут царила тишина, верхушки груш весной цвели, а осенью золотились плодами на уровне моих окон. Правда, тут же рядом находилось здание школы, шумной и многоголосой, открытой целый день. Но я привыкла к этому ежечасно возникавшему шуму, который разбивался о забор садика, как назойливая волна о стойкую плотину. Я не слышала его — я слушала благоуханную, зеленую или заснеженную тишину сада, она была так велика, что опускалась, подобно модератору, на весь городской шум. Так длилось долго, пока не «настала смена сцен в моем виденье».
Сентябрь 1939 года. Рухнули с обеих сторон заборы, отделявшие этот уединенный уголок от Явожинской и от переулка, ведущего на Польную. В саду расположился отряд кавалерии, кони ржали и щипали листья деревьев. По ступенькам веранды сошла пожилая дама в буро-желтом капоте и необыкновенных красных чулках. Она подавала уланам из корзинки помидоры. Над садом грохотали снаряды и выли бомбардировщики. Неожиданно кавалерия ушла. Явились новые солдаты и срубили несколько деревьев. В садик вкатили батарею маленьких полевых пушек. И эти тоже ушли, оставляя после себя вытоптанные грядки, поломанные кусты, газон, разъезженный колесами пушек. Угроза осады росла. Миновала! Наступила ночь оккупации, в которой, как это и бывает ночью, едва теплилась маленькая жизнь, под стать домику и саду под моими окнами. Тихая обитель медленно заживляла раны. Снова были поставлены заборы, выровняли и засадили газоны, привели в порядок грядки, а слетевшие от взрыва бомб черепицы заменили новыми, которые так и играли посреди старых ясным пурпуром, как будто на них всегда падало солнце.
В ночь с двенадцатого на тринадцатое мая 1943 года домик и сад едва не пропали совсем. Налет начался около десяти вечера и длился около двух часов, и наш район пострадал тогда больше других. Бомба угодила в самую середину садика, выдолбив на газоне большую воронку. Если бы бомба не была, как утверждали знатоки, самого маленького калибра, она, без сомнения, снесла бы и хлипкий домик, и стену нашего дома, разумеется, вместе с комнатой, в которой я пишу. Бомба смела только не придерживаемые лозами дикого винограда черепицы, превратила в стеклянную пыль все стекла. Следующая была уже в полтонны. Она разрушила дом № 15 по улице 6-го Августа, к которому примыкали крыши двух домиков из владений с садом, вызвала пожар одного из них и убила и погребла заживо многих людей. Сквозь обнаженные крепления крыши первого домика теперь были видны крыши двух соседних. Там метались позолоченные блеском огня человеческие фигуры, а пламя раздувалось, как паруса.
