Примерно час спустя Клеменс Логойский возвращался домой на Польную. Улица с одной стороны была застроена высокими каменными домами, а с другой — прилегала к занятому под садово-огородные участки полю. Теперь Логойский смотрел уже не прямо перед собой, а только в сторону участков. Этот безмятежный простор, румянившийся и золотившийся в лучах раннего солнца листьями плодовых деревьев, овеваемый высоким небом Варшавы и обрамленный вырисовывавшимися вдали, за опаловой осенней мглой, новыми зданиями, казалось, неотвязно привлекал к себе его задумчивый взор. Он не торопился войти в дом, где жил, остановился возле него и продолжал любоваться участками.
— Добрый день, пан Клеменс, — вывел его из задумчивости знакомый голос.
Это вышла из ворот Ванда Осецкая, женщина средних лет, довольно полная, с приятным лицом и смеющимися серыми глазами. «Эта, из радио» — звали ее в доме.
Клеменс Логойский приподнял свою шапочку, из-под которой выглянула шевелюра льняного цвета, слегка серебрящаяся и подстриженная, как у юнца, «ежиком».
— Мое по-очтение! — как-то чересчур громко прогудел он.
— А вы уже с утра тоскуете по участку? — догадалась Осецкая. — Самое время подать заявление. Уже подавали? Ну и как? Опять отказали?
— И пра-авильно. Я понимаю... ИОТ’е!
— Что за «И-О-Т’е»?
— Индивидуальные огороды трудящихся. А что я... Неорганизованный пролетариат... Человек без определенных занятий. Можно вас проводить немного?
И не дожидаясь ответа, он направился вместе с Осецкой к площади, где возвышалось великолепное здание Политехнического института.
— Ну, а тот, что хотел уступить вам свой участок?
— Во-ут именно, — растягивая слова, Логойский произносил «о» как «оу». — Как раз к нему я и ходил. Сказали: утром рано, до работы. Вышел я чуть свет, ну и... опоздал. Задержал по пути случай. Accident[24]! — вдруг пояснил он по-французски, с ужасным произношением и с ударением на первом слоге.
— Что за случай? Уж не зашли ли выпить рюмочку? — пошутила Осецкая. — В такой час? — Мысли ее были уже заняты чем-то другим.
— Возмо-ожно... Возмо-ожно... — улыбнулся Логойский.
Улыбка у него была милая и смешная, ее портило только отсутствие нескольких зубов. Его задумчивые глаза по-озорному блестели, при этом он чуть-чуть втягивал голову в плечи, как мальчик, который слегка испуган и вместе с тем доволен своею шуткой или шалостью.
Они остановились на углу, чтобы попрощаться.
— Я вас не уговариваю. Упаси боже! — с живостью предупредил Логойский. — Но... вы имеете все права на участок. И если бы вы только подали заявление...
— Об этом после. Подумаем, — коротко ответила Ванда.
— Ага! — прогудел Клеменс Логойский. — Безусл-оу-вно! Я только так...
У ворот его остановил привратник Базилий Стысь, пожилой человек с покрасневшими белками синих глаз, седыми усами и величественной осанкой.
— Пан Логойский, нет ли у вас случайно кусочка проволоки. Вот такого, а?
— Ка-ак же, найдется. Пойдемте.
Из привратницкой выглянула жена Стыся, крупная женщина с плоским, всегда как бы выжидающим лицом.
— Пан Логойский! — крикнула она. — Вернитесь. Вам что-то прислали из милиции.
— А-га! — откликнулся тот, возвращаясь.
Стысёва подала ему сложенную бумажку.
— Ну, что? — с любопытством торопила она. — Наверное, снова насчет метрики. Приведите вы как-нибудь в порядок свои бумаги. Да читайте! Что это вы какой нелюбопытный? — рассердилась разочарованная Стысёва.
Логойский махнул рукой. Привратник дипломатически молчал, следуя вместе с ним к двери, запертой огромным висячим замком.
Клеменс Логойский жил в низком одноэтажном домишке, во дворе. Этот домик был когда-то частью хозяйственных построек пригородной усадьбы с садом, на месте которого вырос нынешний каменный дом. Теперь в домишке размещались: гараж, который снимали владельцы такси, чуланы, которыми пользовалось семейство Стыся, и две квартиры. В одной, двухкомнатной, жил почтальон Захватек, в другой — это была комната с малюсенькой прихожей — жил Клеменс Логойский. Вокруг разрастался великолепный квартал новых жилых корпусов; одноэтажный домик — уродливая лачуга — был обречен на уничтожение, но пока еще эта лачуга держалась. Между стенами каменного дома и бокового флигеля над ней светился кусок сапфирового в эту минуту неба и раскинули свои кроны деревья с соседнего домовладения, должно быть, сохранившего садик. На залатанную порыжелыми кусками толя и жести крышу лачуги с деревьев осыпались желтые листья, отчасти прикрывая ее уродство.
С минуту Логойский провозился над замком у двери в свою комнату, затем вошел туда вместе со Стысем. Комната была узкая, темноватая, с одним окном, грязные стекла которого давно утратили прозрачность.
Включив висевшую под потолком на веревке с блоком яркую лампочку, Логойский и Стысь принялись рыться в грудах старья, которое было навалено в темных углах, на шкафу и на широкой полке у противоположной от двери стены. Кроме полок и шкафчика, в комнате были еще столик, топчан, скамейка, табурет, «венский» стул и железная печка на ножках, так называемая «коза». Полстола было занято грудой книг и журналов.
