«И тут настала смена сцен в моем виденье». Началась стройка Маршалковского жилого района. Над холмами щебня, над скелетами высоких домов по улице 6-го Августа (которая одна здесь «вернулась к прошлому», снова приняв название Нововейской) в течение долгого времени передвигалась только стрелка огромного крана, нося песок или кирпич. Но однажды утром на площадке перед моим окном съехались два экскаватора, два мощных бульдозера, появились бригады юнаков из «Службы Польше» и поднялся такой грохот, по сравнению с которым все предыдущие шумы казались легким дыханием зефира и который, однако, я переношу много легче. Может быть, потому, что прежний шум как бы утверждал эти развалины, а рокот машин, который я теперь слышу, — это шум творческих усилий. Он волнует, как забивший живительный родник, хотя взбиваются здесь только облака пыли. Но вместе с радостью, что и наш изувеченный район включен в план восстановления, вместе с беспокойством о том, что из этого выйдет, весь наш дом обуял страх — а не снесут ли самый дом? Ходили слухи, что снесут, и скоро, потому что тут пройдет новая улица и потому что «уже ходили и меряли», и тому подобное. Разум же говорил: это невозможно! И после бесчисленных тревожных слухов, после изучения макетов, планов, чертежей мы пришли к обнадеживающему выводу, что дом наш, вышедший целым из стольких катастроф, не падет жертвой восстановления.
И вот, из комнаты, с которой сроднилась я сердцем и жизнью, смотрю я на столько раз менявшийся вид из окна и пытаюсь представить дома и архитектурные ансамбли, которые здесь возникнут. Может быть, они не заслонят от меня свет и небо? Может быть, на месте прежнего садика возникнет новый сад — сквер между жилыми корпусами для людей труда? Для людей, создающих новое величие Польши.
Раннее октябрьское утро. По пустынной в этот час Познанской улице идет Клеменс Логойский, высокий, тощий мужчина лет шестидесяти. Он в старом коричневом пальто, на голове у него изношенная, потертая кожаная шапка-ушанка. На худощавом лице с задумчивыми голубыми глазами от прямого носа к углам рта идут две глубокие морщины. Лицо ржавого цвета жженой глины, какой с годами появляется у блондинов, плохо выбрито, заросло седоватой щетиной. Идя по улице, Логойский увидел несколько в стороне лежащего на земле человека. Приближаясь, он успел заметить, как обходили его немногочисленные прохожие — и мужчины и женщины. Мельком взглянув, они спешили по своим, вероятно, неотложным делам. Поровнявшись с лежащим, Логойский наклонился над ним и даже присел на корточки.
— Пьяный? — вслух размышлял он. — Ранова-а-то! — и энергично потряс головой, словно сокрушаясь и удивляясь.
Но то ли потому, что дело было на свежем воздухе, то ли Логойскому на старости лет начало изменять обоняние, пары алкоголя как-то не ощущались. Однако и на мертвого или умирающего лежащий тоже не был похож. Это был еще не старый мужчина. Он лежал на правом боку, слегка подогнув ноги, подложив кулак под голову. Лицо у него было румяное, толстощекое, чуть-чуть глуповатое. Логойскому оно показалось знакомым, хотя он никак не мог вспомнить, где встречал этого человека. Вид у него был несолидный, но как бы то ни было — человек лежал здесь без сознания. Логойский сильно тряхнул его за плечо, но тот не подал никаких признаков жизни: только голова соскользнула с кулака и с каким-то неприятным стуком ударилась о тротуар.
Клеменс Логойский выпрямился, осмотрелся вокруг, и его задумчивый взгляд остановился на вывеске пункта «Скорой помощи». Не теряя времени, он быстрым шагом направился туда и уже через минуту разговаривал с дежурной в белом больничном халате.
— На Познанской, — сказал он. — Около дома номер четырнадцать.
— Так. Характер происшествия? Попал под машину? Сердечный припадок? Ранение?
— Да нет, не машина. Лежит человек. Не знаю, что с ним. Лежит.
— Принято.
— Как это: принято! А дальше? Надо немедленно...
— Я вам сказала: принято. Все машины в разъезде... Как только...
— Не нужно никакой машины! — рассердился посетитель. — От вас до того места не будет и ста шагов. Разве так можно?
— Что случилось? — спросил проходивший мимо молодой врач в белом халате, со стетоскопом. И, узнав в чем дело, добавил: — Пожалуйста, не волнуйтесь. — Он посмотрел вокруг, зашел в какую-то комнату, о чем-то распорядился.
— Я пойду с вами.
Они вышли вместе. Врач в одном халате, без шляпы, даже не накинув плаща. За ними спешил кто-то со складными носилками.
