В одну декабрьскую ночь на территорию бывшего сада прибыла эксгумационная бригада, и на следующий день от могил осталась только взрыхленная земля. Как-то летом стянули тросами грозившие рухнуть остатки стен около моего окна. Само собою разумеется, что молодежь из школы присутствовала при разборке и помогала укладывать кирпич в штабеля. Нечего и говорить, что они не щадили при этом ни голосовых связок, ни легких и кричали, как одержимые.
В то же время я наблюдала, как под напором наших энергичных юнцов обламывались остатки кустов в уцелевшей части садика. Наблюдала, как однажды утром кто-то пришел и срубил, а потом и выкорчевал последнее дерево — серебристый тополь. На месте прежнего сада была теперь голая твердо утоптанная площадка, не представлявшая более никаких преград для неистовой в своих забавах молодежи. А так как из-за нехватки зданий в школах занимались в разное время, то, следовательно, не было такого часа дня, когда площадка не кипела бы радостью жизни маленьких или больших представителей молодого поколения. Радость эта проникала в мою комнату даже через двойные рамы — а значит, и зимой. Тропинка, протоптанная через груды щебня, была удобна для салазок, замерзавшие же на площадке обширные лужи служили превосходным катком — еще бы, на них даже играли в импровизированный хоккей. Шум и суматоха прекращались только во время сильных дождей; поэтому я стала благословлять ненастные дни, несмотря на то, что больше всего люблю ясное небо. Шум и суматоха не прекращались в первые годы после войны — подчеркиваю это — даже во время школьных каникул. Дети мучили меня меньше, больше — игравшие в футбол взрослые парни. Тупой отзвук удара ногой по мячу сопровождался таким криком, как будто здесь шел матч в присутствии многотысячной толпы. И так продолжалось иногда весь вечер, часов до десяти. У молодежи хорошие глаза, а летние сумерки долги.
«И тут настала смена сцен в моем виденье».
На этот раз настала смена не столько самого вида из моих окон, сколько моего отношения к тому, что там происходило. Просто я стала привыкать к этим крикам и движению, стала наблюдать и по-философски анализировать их природу. И вот сегодня, когда прошло несколько лет нового периода нашей истории, я подытоживаю существо перемен, которые имели место даже на этих нескольких десятках метров под моими окнами. Как я уже упоминала, вначале шум и крики на площадке не прекращались круглый год. Только в сорок восьмом и сорок девятом годах я заметила, что в летние месяцы площадка пустовала иногда целыми днями. Таким образом, стоило только посмотреть в окно, чтобы убедиться, что значительная часть детей выехала на дачи или в лагеря. В 1950 году, в первом году шестилетнего плана, я случайно прожила в Варшаве весь август. И весь август на площадке перед моими окнами царила полная тишина и пустота. Эта тишина не нуждалась в особых комментариях. Просто она означала, что в том году все дети и вся молодежь нашего района проводила каникулы на дачах, в домах отдыха или в лагерях. Эта пустота свидетельствовала о биении новой жизни, законы которой вывели молодежь из пыли новостроек и развалин на поля и луга, в горы, к морю.
Другое, что направляло ход моих мыслей, — были наблюдения над характером мешавших мне забав. Первые два года после войны детвора увлекалась чаще всего играми, прямо-таки кошмарными. Играли в войну, в облавы, даже в расстрел. Излюбленным предметом в руках маленьких мальчишек были деревянные «пепеша» и пулеметы. В таких играх принимали участие даже девочки, изображая протяжный вой сирены, взрыв бомб, бегство в подвалы и так далее. Глядя на это, я иногда с тревогой думала, что война в мире не исчезнет, пока вот так играют дети. Сегодня под моими окнами дети играют уже по-иному. Надолго ли? И прочно ли это? Это зависит от того, во что будут играть в дальнейшем взрослые. Увы, мне довелось услышать, как ребенок спрашивал у матери, можно ли купить в игрушечном магазине атомную бомбочку.
