Однако убогое жилище Логойского оказалось его союзником даже против квартирных властей. Выселить-то не трудно, но помещение пустовать не может. А кого туда поместить? Дать такую квартиру какому-нибудь трудящемуся? Это не годится. Надо, конечно, некоторое время мириться с тем, что многие варшавяне еще мучаются в скверных квартирах. Но из скверной можно переселить только в лучшую, в новые корпуса, а не в такую дыру, как эта. Сырая, протекает, темная, да еще и без уборной. Надо бы вообще ликвидировать это отвратительное, компрометирующее строение. Но с этим придется повременить. В плане, конечно, предусмотрено, но не на этот год. К тому же, кроме этого чудака, в лачуге живет еще семья почтальона — в двух не таких уж скверных комнатах, лучше чем эта конура — у Логойского.
Из других соображений проявил интерес к делу Логойского самый молодой член домового комитета, двадцатипятилетний рабочий с «Урсуса», бдительный по своему характеру человек. Он редко бывал в доме и мало знал Логойского.
— Да кто он все-таки такой? — спрашивал он. — Может, какой вредитель? Классово чуждый элемент?
— Да бросьте, какой там элемент, — отвечали те, кто был настроен помягче. — Человек он порядочный, предупредительный, тихий, ни с кем не скандалит, еще пособит всякому, услужит чем только может. Черт его знает, конечно. Но как он там, к дьяволу, будет вредить? Ни с каким крупным производством не связан. Болтает мало, спрашивает еще меньше. А документы эти... с каждым может быть после такой войны.
— Где там, чего там, — смеялся, блестя своими светлыми глазами, столяр Стройный. — Если бы это был какой-нибудь подозрительный тип, бумаги у него были б как стеклышко и не жил бы в такой бедности. Только человек с чистой совестью ходит себе как пташка. Да чего там, я головой за него ручаюсь.
Уже во время выставки, когда не осведомленный об этих рассуждениях и официально не существующий Клеменс Логойский возвращался на закате с поля, ораторствовавшее на лавочке у дворницкой женское общество обратилось к нему с возмущением, хотя и не без сочувствия.
— Пан Клеменс! — крикнула Стысёва, раздраженно-выжидательно глядя на Логойского. — Что ж вы о себе не подумаете? По квартирам скоро пойдут. А вы что станете делать? Ничего себе времечко, — добавила она — мирному человеку только и знай на пятки наступают, жить ему не дают.
К этим нотациям горячо присоединилась жена почтальона Ромця Захваткова, весьма красивая, весьма беременная и весьма щербатая женщина. У нее был участок недалеко от Логойского, и это сблизило их больше, чем долголетнее соседство в старой лачуге.
— Надо вам как-то извернуться, — настаивала она, — чтобы документы все были и удостоверение с места работы. Ребенок вы, что ли? Надо бы знать, что теперь так не полагается!
Логойский, видимо, думая о чем-то приятном, улыбнулся своей мальчишеской, тревожно-озорной улыбкой и выкрикнул:
— А у вас, пани Ромця, какие были документы, когда надо было подавать на прописку? У вас была только фотокарточка. Я ведь был тогда, видел.
— Это правда, — засмеялась Ромця. — У меня все документы в оккупации пропали.
— И зубы у вас пропали. Как это можно, чтобы такая молодая женщина и такая красивая без зубов ходила? — подтрунивал Логойский.
— А к вашему сведению, зубы я в лагере потеряла.
— Из-ви-ните! У меня нет зубов... так и полагается! У меня нет страхкассы. А у вас эта ваша любимая страхкасса есть, чего же вы не вставите?
— Что верно, то верно, — признала Стысёва, но у Леопольдины Кендзёрек было другое мнение:
— В страхкассе? Они там вставят, увидите, — проворчала она.
— А уж это, извините, неправда, — обрушился на нее Логойский. — Совсем неплохие протезы. Мой знакомый...
— Матерь божья, — перебила Ромця, — там месяцев восемь, а то и больше надо ждать этих протезов. Моих нервов на это не хватит, нет у меня терпения, чтобы столько ждать.
— Ну уж извините! Я вас не понимаю! — закипятился Логойский. — Девять лет щербатой ходить у вас хватило терпения, а восемь месяцев подождать — терпения нет? Не понимаю!
— Девять лет я могла выдержать, потому что и не думала про эти зубы. А уж если начать, то захочется, чтобы они поскорее были. Уж и нервничает человек, и ждать не может.
— Вот-вот! И всегда так! Всегда! — Логойский энергично потряс головой и направился к двери своей квартиры. Но не успел он дойти, как произошло всеобщее замешательство. В воротах появился милиционер, который спрашивал, где живет Клеменс Логойский.
— Вот вам, пожалуйста. Милиция к нему пришла, — объявила Леопольдина уже в квартире Осецких. — Глупый старикашка, и не побеспокоился, чтобы все было как у людей. Чтобы его никто не дергал!
Милиционер постучал к Логойскому секундой позже, чем тот вошел. Стысь вышел из привратницкой, и оба, вместе с женой, потрясенные, смотрели на происходящее. Обычно, приходя к жильцам, милиция обращалась сначала к ним. Видно, какой-то новый, не знает порядков, что ли?
