— Использование отходов, — подхватил, оживившись, Логойский. — Правильный принцип. Очень правильный. Вот вам мой bon repos[30], — движением руки пригласил он Осецкую.
— А насчет больниц, — продолжала Ванда, — я вам вот что скажу. Теперь смотрят, кто больной. Если это передовой рабочий или ученый, артист, активный деятель, вообще человек заслуженный, то, пожалуйста, все к его услугам, даже в самой плохой больнице.
— А раньше, да, все было к услугам того, — Логойский сделал движение пальцами, как бы считая деньги, — у кого злотые водились. Ну, а нынче... Более морально! — выкрикнул он, энергично тряхнув головой. — Более морально!
— Пойдемте, посмотрим еще на участки, — предложила Осецкая. — Здесь очень красиво.
Вокруг и правда было красиво. В теплом сентябрьском воздухе играли красками плоды на заботливо ухоженных деревьях. От цветов прямо-таки рябило в глазах, а овощи были крупные, дородные. Кудрявые заросли садиков сияли веселым блеском урожая. Уже несколько недель не было дождя, но участки великолепно обеспечивались водой, густая сеть кранов позволяла без труда поддерживать влагу, — все огородники уже давно заработали на приобретение резиновых шлангов. Даже у Логойского был шланг, искусно склеенный из кусочков, но действующий исправно. Беседки на участках тоже пережили основательную эволюцию; это были уже, как правило, маленькие деревянные домики, иногда с отгороженной кухней, с окнами, занавесками, оплетенные цветущей красной фасолью, вьюнком или диким виноградом. Некоторые были лишь местом отдыха после работы, но в большинстве домиков можно было заночевать с субботы на воскресенье и даже устроить что-то вроде «дачи» для жен и детей работающих. На участках кипела жизнь.
В одном из садиков стоял молодой человек лет тридцати с крупным загорелым и вспотевшим лицом; он, как видно, только что оторвался от какой-то работы, отряхнул брюки и спустил рукава рубахи. Посмотрев на идущих, он закричал:
— Пане Логойский! Я возьму у вас этих карликовых подсолнухов.
— А-га! К вашим услугам! В любом количестве! — выкрикнул в ответ Логойский.
— Это для букетов, карликовые подсолнухи? — заинтересовалась Ванда.
— Нет, это на масло. Для промышленных целей лучше всего выращивать карликовый подсолнечник.
— Для промышленных? На участках? — В вопросе Осецкой прозвучал укор.
— Нет. Мы его разводим для селекции семян. Это можно на участках. Для общей пользы, ну и так далее.
— Вот вы какой: собственного участка не имеете, а лишь бы пользу всем, кому можно, приносить. А этот, что сейчас спрашивал, он из нашего дома?
— Нет, это один милиционер. А я, пра-авда, люблю пользу приносить. Не угодно ли вон туда? Я покажу вам красивый участок.
Они подошли к участку, окаймленному оградой из еще не отцветших роз. Участок и правда был красив. Немногочисленные, правильно рассаженные деревья гнулись под фруктами самых отборных сортов, сплошь покрывавшими ветви. Стены домика-беседки были увиты розами, вьюнком и виноградной лозой, пестревшей темными и розовыми гроздьями. Логойский объяснил, что это участок известного профессора и ученого, доктора Вэнжика, который живет недалеко от их дома. И рассказал кое-что об этом участке. Профессор Вэнжик (Осецкие видели его и слышали о нем) имел заслуги в области каких-то медицинских исследований и открытий, это был чудаковатый старый холостяк и ужасно занятый человек. Участок заменял ему семью и личную жизнь. Он нянчился с ним, как с предметом самой горячей любви. Профессор не любил домов отдыха и санаториев, да и времени, чтобы поехать отдохнуть, у него никогда не было. Участок заменял ему и санаторий. Получив несколько государственных премий и будучи человеком обеспеченным, он вкладывал в него большие средства. Человек пунктуальный, он каждый день, не взирая на уйму работы, уделял час времени физическому труду или отдыху на участке. Он называл это «час дезинфекции организма» и не отказывал себе в этом часе ни под каким предлогом, выкраивая его хоть на рассвете, хоть поздней ночью. Люди отдавали профессору дань изумления, но не очень его любили, хотя это был человек, приносивший первостепенную пользу обществу. У него была странная манера оказывать услуги, даже и безвозмездные. В доме, где он жил, соседи всегда могли вызвать профессора в случае внезапной болезни, хотя он был необычайно грузен — что противоречило его фамилии[31] — и с трудом поднимался по лестнице. Но если больной жаловался, доктор Вэнжик, как правило, отвечал: «А кому же и страдать, как не больному? И я страдаю, и я больной». Тут он засучивал штанину и показывал свои в самом деле сильно опухшие ноги. Пациент сразу же чувствовал себя словно бы вовсе без врача и страдал еще сильнее.
