— Как же так? — удивился Логойский. — Вы же присылали. Пани Леопольдина... Я как раз собирался пойти поблагодарить и сказать, что не надо.
— Ах, это она сама от себя, — обрадовалась Ванда. — Нам даже не сказала, что вы больны. Постойте... а вообще... что вы едите? Кроме этой конской колбасы?
— Ка-ак же, ем. Молоко пью, сколько душе угодно. Кислое и свежее. Прекрасный напиток. И косметическое средство, омолаживает. — Логойский улыбнулся на свой манер. — Иногда, ка-ак же, и в город хожу есть. Попадаются неплохие столовые. Ввели обеды из одного блюда. Четыре злотых и пятьдесят грошей. Кусок, извините, дохлятины или мяса в супе. Я не жалуюсь. Вкусно. А может, все-таки выйдем, — он старался загородить собой горшок с остатками подгоревшей каши и грязную мыльную воду в миске. — Не хотите прогуляться в поле? Я три дня не был на участке.
Но Ванда была безжалостна.
— Не вертитесь, я все равно все вижу. Причешитесь как следует, приведите здесь все в порядок. Я подожду вас у ворот. Ка-ак же, — передразнила она, — пойду я с вами прогуляться.
Вскоре появился Логойский, без шапки, с зачесанными вверх волосами. Скрипнула калитка, и они вошли в главную аллею между участками.
Варшавские сады и огороды — это особая маленькая жизнь среди большой жизни. У них есть свое значение и своя история, своя романтика и свой пафос. Во время оккупации это было единственное прибежище идиллии среди всеобщего ада. Улыбаясь при виде какой-нибудь редиски, человек на минуту забывал ужас своего положения. Но драма истории коснулась и этих идиллических полей. Ванда, которая уже давно жила на этой улице, вспоминала одно из таких происшествий:
— Это было шестого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года. Какая-то операция на Польной или на Явожинской. И даже как будто неудавшаяся. Немцы начали строчить по участкам из пулеметов часов в пять-шесть вечера. Я как раз была здесь. Так же вот шла прогуляться со знакомыми, у которых был здесь садик. Только дальше, за аллеей Независимости. Но и там свистели пули. Долго мы лежали на земле. В тот день на участках осталось несколько трупов. Знаете, — перескочила она на другую тему, — мне даже стыдно, что я до сих пор не была на вашем участке. Обожаю осуществленные мечты.
Осуществленная мечта Логойского выглядела не так, как все соседние участки, и не очень понравилась Ванде Осецкой.
Здесь не было красивых дорожек, обложенных камешками и кирпичами или обрамленных цветами. Везде были вырыты канавки, полные мутной, желтоватой воды. На двух противоположных концах участка, в разных направлениях и на разной высоте расположились арбузы и дыни. Одни — на высоких призмообразных грядках, другие — прямо на земле, третьи свисали с продолговатых бугорков. Не красило участка и применение различных способов изготовления компоста. Возле беседки лежали заржавелые куски труб, в ямке поблескивала перемешанная с водой глина, рядом громоздилась бурая груда размельченного торфа.
— Что это? — спросила слегка разочарованная Ванда.
— Пока ничего нет. Но будет. Земляные горшочки. Вы слыхали про них? Это уже не ново, известно лет пятьдесят. Важное у... усовершенствование, да? Для рассады. Ускоряет вегетацию, ну, и так далее. Я хочу сконструировать приспособление... чтобы делать земляные горшочки в количестве, нужном для огородников. Если вы интересуетесь...
Ванда не очень заинтересовалась...
— Рационализация? — засмеялись ее серые глаза. — Вы, конечно, выдумали что-то сверхостроумное, но я в этом не разбираюсь. Фрукты у вас чудесные.
— Фрукты не мои. Деревья остались за Мельчарковой.
И Логойский рассказал, что уже третий год Мельчаркова, жена обойщика, уступает ему этот участок. Ее муж так и не вылечился от своего сердечного заболевания. И от пьянства тоже. Как поработает, попадает в больницу. Уже два раза побывал в заведении, где лечат алкоголиков. И в данный момент находится в больнице.
— В той, что раньше называлась... Сейчас вспомню... ох, склероз... Но люди этой больницей недовольны. Кажется, неважная.
— Ну, да. Еще есть и такие больницы. Но вы посмотрите, сколько людей может теперь лечиться. Все, до последнего ночного сторожа... — Осецкая запнулась и поправилась: — до самой простой, недавно еще совсем темной бабы, все теперь рассуждают насчет просвечивания пневмоторакса, рентгена. В нашем магазине я однажды слышала, как две бабы рассуждали о почечных лоханках: мол, если лоханки, то в анализе не должно быть белка, а только лейкоциты. Люди и не сознают, как они изменились. А насчет больниц... — тут Ванда умолкла, заметив под кустом сирени плетеное кресло, которое они с мужем недавно обрекли на уничтожение, потому что ремонтировать уже не было смысла. «Прошу прощения, — сказал тогда Логойский. — Я его заберу». Она засмеялась: «На склад старья? Пожалуйста». А теперь поглядите, как Логойский привел в порядок эту старую рухлядь. Ножки были красиво оплетены, порванные прутья прибиты мелкими гвоздиками, кресло снова вернулось в строй.
— Ну-у! — Осецкая улыбнулась. — Вот это мастер.
