Усаженная неподалеку бабушка Яснота, которой молодежь налила рюмку водки, пела, точно подрядилась, а из-за бокового стола бодро вторила ей Катажина Гондек, сидевшая там со своей Бернадей у груди.
Какая-то статная девица с чудной завивкой, в плотно облегающей шелковой блузке павлиньей расцветки, с отвращением взглянув на старуху, которая затянула тут во все горло какую-то немодную и грубую песню, подмигнула нескольким молодым людям, слонявшимся с рюмками возле стола.
— Мы, — громко крикнула она им, — не такие песни любим. Массовые.
И горловым металлическим голосом она затягивает другую песню: «Едут, едут гости к моему садочку...», но путает слова и конец куплета бормочет вполголоса, зато громко, точно бьет молотком по железу, повторяет припев:
Кто-то из парней поправляет:
— Там не так! — И тенорком поет: — Эх, да ола, ола-ла! Эх, да ола, ола-ла! — и притопывает ногой, восклицая: «Эх, да!»
Но особа в павлиньей блузке вызывающе смотрит на юношу и резким, как звон железа в кузнице, альтом упрямо повторяет:
Так они препираются довольно долго. Одна кричит: «Ну-ка!», другой: «Эх, да!» Юноша раздраженно бросает через стол:
— Это деревенская песня! Я-то хорошо знаю, как ее поют! И моя бабушка тоже ее знает, — он указывает на старую Ясноту. Девица не знает, что юноша, который спорит с нею, — сын Юзефа Ясноты, Владек, с виду мальчишка, а на самом деле женатый уже, работник варшавской пожарной охраны. Девице досадно, что молодой человек противоречит ей, потому что он сам хорош собой, как картинка, но тем более ей хочется победить его, и она кричит:
— Ну да, еще что скажете! Это же «Мазовше», ансамбль песни и пляски. Это во всем мире поют! В Китае, повсюду! В Париже!
Продолжение спора тонет в рукоплесканиях и крике — музыканты, до сих пор игравшие перед домом, вошли теперь в хату. Вскоре Толек-барабанщик с успехом выступает в своем излюбленном репертуаре; звонким баритоном он распевает всякие смешные песни, гримасничая при этом, топоча ногами и приплясывая. Гармонист и скрипач только тихонько подыгрывают ему, чтобы не заглушить его баритона и слов песни.
Новобрачные застыли в торжественном молчании, но по Зузе сразу видно, какая она заботливая, внимательная девушка. Кажется, что Зузя чинно сидит рядом с женихом, а на самом деле она следит за всем, и, чуть ей что не понравится, она, за невозможностью иначе выбраться из-за стола, ныряет под стол, выныривает в своем подвенечном наряде посреди хаты и хватает мать за локоть:
— Мама, подайте на дворе угощение музыкантам. Сейчас им незачем тут петь и играть. Гости и сами веселятся. Пусть музыканты не устают зря, им ведь еще всю ночь играть, а может, и завтрашний день.
— Да, да, — поддакивает полуобезумевшая Малгожата. — Матерь божия, столько народу, я так боюсь, как бы кого не забыть, не обидеть... Щепан, зови музыкантов к столу! Поля, приготовь им! Лодзя, сальцесон еще есть?
Зузя возвращается на свое место; как кукольная фигурка в вертепе, она появляется из-под стола и садится рядом с мужем; Юзеф Яснота начинает при этом мрачным голосом приговаривать:
— Горько! Горько! Горько!
И тотчас же все начинают тоже кричать: «Горько! Горько!» — пока новобрачные по обычаю не целуются в губы. Когда они целуются, конца нет рукоплесканиям, возгласам, здравицам и песенкам. Какая-то разбитная горожанка отличается, крикливо распевая куплетцы собственного сочинения на всех участников пира. Сидящий рядом с нею Михал Богусский совершенно счастлив, он любит остроумных женщин. А будучи уже немного под хмельком, он прижимает к себе ее руку и запевает:
— Послушайте, почтеннейший, у меня есть жених, — смеется остроумная соседка. Михал тотчас отшучивается:
Малгожата собирает опорожненные блюда, чтобы подложить закусок, и вдруг, обернувшись, видит, что кто-то входит в хату.
— Лукаш, — говорит она вполголоса и спешит поздороваться со своим самым старшим братом.
