Лукаш Богусский работает теперь в Варшаве; у них были какие-то трудности с выполнением месячного плана, и он предупредил, что ему, возможно, придется отказаться от воскресного отдыха, но, видно, дело уладилось, и он, хотя и поздно, все же приехал. Лукаш — широкоплечий, коренастый мужчина, лицо у него красное, точно от своих кирпичей он и сам стал кирпичный. Волосы темные, с проседью, глаза светлые — у всех Богусских светлые глаза, серые или голубые, такие глаза, что, как глянут, сразу вокруг все светлеет. Этими глазами он теперь незаметно подает знак Лодзе, что видит ее, то есть что все хорошо. Михал не может заставить соседей сдвинуться с места и, несмотря на почтенный возраст, по примеру Зузи пролезает под столом. Оба они с Гжегожем давно не видели Лукаша.
— Здорово, брат! Почеломкаемся! — кричат они, а так как кое-кто из гостей выходит во двор, то всем троим удается найти местечко с наружной стороны главного стола. Малгожата, подходя к Лукашу с тарелкой и рюмкой, слышит, как он говорит:
— Я теперь в деревне буду строить. У нас. Может, не сейчас еще, но скоро.
— Тут, в Павловицах? — спрашивает Гжегож. — А что ты будешь тут строить?
Лукаш выпивает, закусывает и немного погодя отвечает:
— Дома для павловицкого кооператива будем строить. Для этого вот самого земельного товарищества.
Гжегож хохочет во все горло.
— Что это тебе пришло в голову, Лукаш? Ты-то тут при чем?
— Я-то ни при чем! — Лукаш закусывает и отвечает не спеша. — Да ведь дело не во мне, а в кооперативе. Кооператив-то в нашей деревне.
— Ну и что? Хоть в твоей деревне, да не твое дело! А может, ты записался?
— Нет, не записался. Но раз в моей деревне, значит, мое дело. Я хороший каменщик и не люблю плохой работы. А наша деревня и так плохо построена. Раз будут ставить новые дома, так уж пускай будут хорошие. Кооператив ли, нет ли, главное — для людей строим. Это дело чести всей деревни.
Малгожата сияющими глазами смотрит на Лукаша, а затем вопросительно на Леокадию. Она не знает, хорошо ли показывать, что слова Лукаша ей нравятся, да и не знает, почему они ей нравятся. Лукаш до сих пор никогда таких мыслей не высказывал. Но по лицу Лодзи ничего не поймешь, она, может, и не слышит этого разговора, занятая гостями.
Михал хлопает брата по коленке.
— Правильно говоришь, — заявляет он. — И я, брат, к тому же пришел. Что для людей, то не пропадет, дело известное...
Из дальнего конца комнаты к ним пробивается мужчина лет сорока. Лицо у него худощавое, веселое, глаза, как голубые пуговки, руки подвижные, с длинными пальцами, вся фигура выражает праздничное благодушие.
— Как приятно слышать серьезный разговор, — говорит он, не слишком уверенно держась на ногах перед собеседниками. — Разрешите представиться, — обращается он к Лукашу, — моя фамилия Трачик, каменотес из Варки. Я вижу, вы относитесь положительно. Я тоже. Могу сказать, что мне по душе этот строй. Я, знаете, по натуре артист, хотел даже стать скульптором, и теперь уважаю артистов. Хорошо вытесываю могильные памятники, какую угодно фигуру или надпись могу, если хотите, выдолбить, а нет, так выпуклую сделать. И знаете? Никогда я столько не зарабатывал, как сейчас. У меня сейчас с семьей две комнаты с кухней, а раньше я жил в жалкой мазанке, да и то угол снимал. Наше время — хорошее время.
— Много зарабатываете, потому что больше народу помирает от этих хороших времен, — ехидно замечает Гжегож. — Даже в газетах пишут, что очень плохое давление крови в наше время. Сваливают на атомы, а оно плохое от этих огорчений, от этого планового беспорядка — вот из-за чего люди помирают.
— Однако заметьте, — каменотес из Варки назидательно поднимает палец, — заметьте, сколько детей родится! Никогда еще такого не бывало! И не умирают! Понимаете! За последние пять лет мне не пришлось поставить ни одного детского памятника.
Тут появляется вдруг Анеля. Со свойственным ей благодушием она говорит:
— Гжесек, опомнись! Это ты-то ссылаешься на газеты? Забыл, сколько раз говорил, что в газетах одно вранье?
— Конечно, вранье. Но случается и слепой курице зерно найти. Когда такое напишут, что я по опыту знаю, что это правда, я ничего, согласен. О плохом давлении крови правду писали.
— Вижу, что и вы женщина политическая, — радуется каменотес Трачик из Варки. — Как это приятно! Видите ли, по профессии я каменотес, но по природе политик, да! И мне очень хочется знать, что вот вы, пан строитель, — он обращается к Лукашу, — думаете о третьей мировой войне. Потому что, я думаю, будет ли она или нет, а мы все равно того... победим. По душе мне этот строй, вот что я вам скажу.
— Я не политик, — говорит Лукаш, недоверчиво глядя на симпатичного, но не известного ему и вдобавок подвыпившего гостя. — И думаю, что за бутылкой водки не время говорить о политике.
— А почему? — задорно спрашивает сидящий рядом Владек Яснота, пожарный. — На мой взгляд, — прибавляет он, легонько икнув, — наоборот, всегда время. Всё политика.
