Музыка у дверей сыграла короткий туш, сигнал к тому, чтобы вставать из-за столов и отправляться на танцы. В визге гармоники, рокоте барабана, в частом граде его колотушки и оглушительном звоне медной тарелки еле слышен был слабенький писк скрипки. Люди, предводительствуемые без умолку наигрывающим гармонистом, помогали Толеку тащить его трехзвучный барабан и выходили парами, поодиночке и группами, сразу трезвея в свежей прохладе сумерек, освещенных темно-золотистой зарей. Но долговязый скрипач замешкался в хате. Он держал под мышкой футляр со скрипкой и искал кого-то глазами, из которых каждый как бы самостоятельно смотрел в свою сторону. И высмотрел — вот она, Анеля Павоняк, воспитанная особа, которая, по его мнению, разбирается в музыке. Он заходил то с одной, то с другой стороны, но она, подвязав передник, помогала сестрам и невесткам убирать со стола и мыть посуду, а его как будто и не замечала. Стремясь во что бы то ни стало обратить на себя ее внимание, скрипач вдруг запел, а голос у него был необыкновенный, густой, как патока, медовый бас:
Это «и» прозвучало пронзительно, как свист бича.
Скрипач-певец добился своего. Анеля Павоняк подняла голову от тарелок и спросила:
— Так вы тоже из деревни? Мы и в Павловицах пели, бывало, эту песенку...
— Нет, я не деревенский, я из Варшавы! — с отчаянием крикнул скрипач. — Я до войны в филармонии пел, в хоре! Я вам арию спою!
Кто-то из гостей, часть которых, как водится, осталась в избе, крикнул от стола, продолжая еще выпивать и закусывать:
— Что ты врешь, Бонек, будто ты не деревенский? Деревенский он, из-под Блони. Славный мужик этот Бонифаций Гайда! — объясняет он домашним. — И столяр славный, и в музыкальном ансамбле играет, как черт! И голос такой, что за церковный орган сойти может, он ведь и тонко спеть умеет.
Оказалось, что скрипач не всем здесь был чужой, но сам он, казалось, не был доволен объяснениями, касающимися его личности. Он промычал в ответ что-то недружелюбное, но в это мгновение за ним прибежали от Руцинских. Малгожата тоже подгоняла оставшихся гостей, чтобы шли на свадьбу, как вдруг Ядвися ворвалась с улицы, пронзительно крича:
«Ксендз приехал! Мамочка! Ксендз-настоятель на свадьбу приехал!»
— Матерь божия! Где Щепан? Зови отца! Постой! Зови, проси, пусть пани Руцинская, мать жениха, пусть придет! Анельця! Лодзя! Расчищайте место на столе! Поля, ты режешь колбасу? Хорошо! — волновалась Малгожата.
Ксендз вошел с Ядвисей и Щепаном, здороваясь, как пристало духовному лицу:
— Слава Иисусу Христу.
— Во веки веков, — ответили ему человека два, а кое-кто, считая это приветствие устаревшим, сказал: — Добрый вечер.
Среди них был Ян Шатковский, шорник, который из-за собраний и других общественных дел опоздал на свадьбу и сейчас еще подкреплялся остатками пиршества.
— А мы уже было думали, ваше преподобие, что вы и вовсе не придете, — гостеприимно приговаривала Малгожата. — Свет, свет зажгите! — потихоньку торопила она домашних.
— Как же? — неуверенным голосом говорил ксендз. — Родители звали; правда, я ждал, что после венчания новобрачные зайдут с приглашением. Такой был всегда обычай.
— Я им наказывала зайти. Может, не посмели? Не знали как? Молодо-зелено. Вы уж простите, ваше преподобие! — Малгожата, вспомнив о своем затрапезном платье, думает, узнал ли в ней ксендз хозяйку дома.
— Понимаю, — соглашается ксендз, озабоченный тем, прилично ли в наше время приходить к новобрачным. Может, они этого не хотели? Может, боялись, что это повредит им. Он никогда теперь не знал, как держаться, чтобы и пасторские обязанности выполнить и вместе с тем не навлечь неприятностей ни на других, ни на себя.
При слабом свете двух лампочек ксендз замечает худощавого мужчину с выпуклым лбом, острым носом, тонкими губами и впалыми щеками. Ах, да, ксендз узнает его, когда он к нему подходит. Это Ян Шатковский, шорник, один из немногочисленных членов партии в деревне, больше известный тем, что удивительно похож на свою жену.
— Вы, может, не помните меня, ваше преподобие, — говорит Шатковский. — А может, ксендзу и не пристало со мной разговаривать. Но я, ваше преподобие, хотел бы воспользоваться случаем. У меня, видите ли, есть сомнения...
Ксендза мгновенно охватывает ужас.
— Сомнения? На это у вас есть свои священники, ну, эти... ваши власти. К ним и идите со своими сомнениями, — ксендз чувствует, что теряет почву под ногами.
— Но если дело касается церкви?.. Не объясните ли вы, как папа римский может в союзе с еретиками...
