— Выпей воды! — придвигает ему стакан сидящая рядом пухленькая блондинка, его жена Кшися. Сейчас она почему-то дуется. Все семейство Яснотов — и отец и сын, по мере того как пьют, становятся все угрюмей. Юзеф Яснота подливает себе водки и снова повторяет:
— Мне все надоело. Даже жизнь не мила. Моя мама живет уже восемьдесят шесть лет, и ей не надоело жить. А мне надоело.
— Отец! Отец! — уговаривает его Владек. Но сам он, как злой щенок, то и дело норовит подкусить жену. Видно, что они не поладили, но никто не знает из-за чего.
Манюсь Шатковский уже некоторое время прислушивается к разговору старших. Паренек, видно, влил в себя лишнее и теперь дробно пристукивает ногами, точно приплясывает. Он поддакивает Владеку Ясноте, с которым раньше не был знаком, — дескать о политике всегда время говорить. Но больше всего ему хочется завязать разговор с каменотесом.
— «Капитал» — знаете эту книгу? — спрашивает он заплетающимся языком. — Боже ты мой, какая там эксплуатация описана! Всякую эксплуатацию там можно найти! Великий, величайший человек был наш Ленин!
— Манек, успокойся, — снисходительно говорит Михал Богусский. — «Капитал» написал не Ленин, а Маркс.
— Я знаю! — обижается Манек. — Но товарищ Ленин всему положил начало, а когда его сослали, Маркс за него докончил.
Как из-под земли вырастает Фелек Павоняк. Его обычно кроткие светло-карие глаза свирепо смотрят на Манека.
— Манек! Не валяй дурака! О чем ты говоришь в таком состоянии? В какое положение себя ставишь!
— В какое положение? В ин... интересное положение (сидящие поблизости девицы, закрыв лицо, фыркают). — Манек дрожащим пальцем указывает на Фелека. — Фелюсь — поэт, — говорит он каменотесу, — он стихи пишет. Сам мне признался. А... а Мицкевич был друг Пушкина... величайшего мирового поэта... И потому... потому его произведения проникли под наши крестьянские стрехи!
— Под твою стреху даже ум еще не проник! — разгневанный Фелек ерошит искусную прическу Манюся.
— Не порть! — по-детски пищит Манюсь и бросается на Фелека с кулаками.
— Что вы? Что вы? — Малгожата вмиг очутилась между ними и растолкала их своими сильными руками, шепча в ужасе: — Так вот вы как? Хороша молодежь! Вам велят пример подавать, а вы... Я все боюсь, как бы кто на свадьбе не подрался, а вы... Посмейте только!
Подскочила и Паулина, хватая Манюся за руки. На лице ее было выражение горестного отчаяния.
— Так вот оно что! Так вот какую молодежь мы вырастили! Так вот из-за чего я день и ночь мучаюсь! Ах ты дрянь! — выругала она сына. — Говорила я тебе, не смей водки в рот брать.
Фелек, уже совершенно спокойный и пристыженный, извинялся перед обеими тетками.
— Манек ничего такого не сделал, — уверял он Паулину. — Это я виноват. Пожалуй, я тоже выпил лишнее. Но только все это не так. Все это не так... — угнетенно повторял он.
— Поди на воздух, поди на воздух, проспись где-нибудь в сарае. Чтоб у Руцинских ты мне был трезвый! — Паулина подталкивает сына к выходу. Манек позволяет вести себя, как ребенка.
В шуме и толкотне мало кто заметил это столкновение между ребятами. Только Михал еще немного поговорил с каменотесом о нынешней молодежи, да Гжегож несколько раз повторил, обращаясь к Лукашу: «Вот погляди, какой трухой набили головы этим молокососам! Строй, строй эти кооперативные дома». Да еще Агнешка, отозвав в сторону мужа, напала на него: «И чего ты ввязываешься в такие разговоры? Ты что, знаешь здесь всех? Известно тебе, что тут за гости? И у тебя хватает ума разговаривать?»
Большинство приезжих гостей были заняты другим. Все спрашивали, кто такой этот никому не известный пожилой человек, который с самого начала пиршества сидит за одним из боковых столов, понемножку закусывает и выпивает, но ни с кем еще не сказал ни слова. Местные люди вскоре объяснили загадку.
— Да это же старый Руцинский. Отец жениха.
Теперь все понятно, и никто уже не допытывается, почему этот человек так молчалив. Старая же Руцинская, как и родители новобрачной, за стол не садилась. Она носилась на своей хромой ноге, как ветер, что-то еще налаживала для ночных танцев в своем доме, наконец ворвалась к Яснотам и громовым голосом, от которого все смолкло вокруг, возгласила:
— Прошу нашему дому честь оказать — и погулять, и поплясать! Пожалуйте, старики! Спешите, стар и млад! Всякому на свадьбе поплясать надо!
