Сквозь желтые окошечки изб виднелись люди, одни склонялись над убогой трапезой, другие ходили по избе, а за ними двигались их длинные тени.
Перейдя дорогу, молодые супруги согнулись над остро пахнувшей землей и, срезая ножом холодные головки капусты, обирали первый слой листьев, а листья скрипели и трещали у них в пальцах.
В тот день, когда Владислав Новацкий вместе с другими ушел воевать с японцами, его жена Люция решила, что для нее на белом свете все кончено.
— Это уже не жизнь, — говорила она бабам, спрашивавшим, как она поживает.
В воскресенье Люция укутала свою дочурку Зосю в клетчатый платок, и они пошли в Русочинский поселок, до которого будет версты три от Покутиц и две от Русочина.
— Подожди, — говорила девочке Люция. — Мама тебе поправит платок. Если бы отец был дома, он купил бы тебе новый. А теперь приходится в старом ходить.
— И платье купил бы, — добавила Зося, отставая, чтобы полакомиться ежевикой.
Мать оглядывалась и торопила ее.
— Иди же, иди! Вот и руки перепачкала! Задаст тебе бабушка, ох, задаст!
Их одинокие голоса звонко раздавались под обнаженными деревьями, среди того ослепительного блеска, какой бывает на дороге в погожие дни осеннего листопада.
Домики Русочинского поселка прячутся за низенькими живыми изгородями из бирючины. Вокруг летом всегда шумят могучие серебристые тополя. Теперь их листья стали серыми и, осыпаясь, катились по дороге, как проворные мыши. Зося выпустила руку матери и побежала вперед, взметая ногами опавшую листву.
— Дай маме ручку! Вот мы и пришли к бабушке. Смотри, поздоровайся как следует, — наставляла ее Люция, открывая знакомую калитку.
— Давно ты у нас не бывала, — встретили ее старики.
Люция покраснела. И правда, вот уже два года не была она здесь, в родительском доме. За семь лет своего замужества она навестила стариков раз пять, не больше.
Приняли ее, разумеется, хорошо и ребенку надавали всякой всячины. Но, как только пообедали, отец сразу ушел в пристройку у амбара, где обыкновенно работал, и остался там.
— Чего это он? — спросила Люция.
— Может, понадобилось что сделать, — извиняющимся тоном сказала мать.
Люция вгляделась внимательнее. Дверь в пристройку была открыта, и видно было, что все инструменты лежат в полном порядке, как полагается в воскресенье, а старый Б
— Возьми дочку, пойдем в сад, — сказала мать, переводя разговор на менее щекотливую тему.
В саду пахло сливами, которые нарочно оставляли долго на деревьях, чтобы повидло из них вышло слаще.
Люция отдохнула под деревом, обошла, растроганная, все знакомые уголки, заглянула к свиньям, в клеть, — и снова воротилась в садик.
Со слезами на глазах она промолвила, бродя среди ноготков и настурций, разросшихся вокруг:
— Все у вас тут есть, хорошо у вас.
Тогда отец, сидевший в пристройке и как будто ничего не слышавший, громко с горечью сказал в сторону садика:
— Было бы и у тебя все, было бы, если бы не упрямилась и не вышла за нищего.
— Для вас — нищий, а для меня — святой! — крикнула запальчиво Люция.
— Смотри, как разговаривать выучилась! Был бы он святой, так ему место было бы в алтаре, а не у тебя под периной, — рассердилась мать.
Они не хотели говорить Люции такие вещи, видя ее в горе и заботах. Но, начав, не удержались и высказали все, что у них было на душе.
Они напомнили ей, что она, дочь почтенных родителей, не хотела выйти замуж по их выбору, а пошла за какого-то голодранца, да еще из дворовых. И хоть бы у хороших господ служил, а то — в Покутицах, у этих нищих! Уж раз она себе мужа нашла на вечеринках, среди гульбы да пляски, так пусть теперь попляшет! Сделала, что хотела, — теперь пусть не жалуется! Они ей могут только сказать: с богом!
Помочь-то они ей помогут, но пусть она их не корит и не воображает, что ей тут что-нибудь причитается. Потому что она была дурной дочерью. Да, дурной дочерью.
«Что ей тут что-нибудь причитается!» Люция не затем пришла. Она пришла посмотреть, остался ли еще у нее кто-нибудь на свете, есть ли для нее еще какая-нибудь жизнь. А если ей говорят такие злые слова про того, кто на войне и кто, может быть, уже богу душу отдал, то она сейчас же уйдет.
Кончался короткий осенний день, благоухающий яблоками; уже холодная роса выпала на укрытую сумраком землю, а у Богачевых пререкания не умолкали, становились все громче и громче. Бранились уже не в садике, а на дворе, потом у калитки, куда отец и мать вышли провожать Люцию. Люция стояла по одну сторону калитки, а они — по другую, держась руками за частокол.
Чуть не плача, старики укоряли ее, что старших дочек они выдали замуж невинными девушками, а она, самая младшая, справила крестины чуть не через три месяца после венца. Зачем она их так осрамила?
В ответ на это Люция схватила ребенка и, отталкивая прочь все узелки и мешочки, которые мать совала ей в руки, вышла на дорогу.
— А меду не возьмешь? Огурчиков не возьмешь? — вздыхала Богачиха.
— Ничего не возьму! — крикнула дочь гневно.
Старики заплакали. Сумерки скоро скрыли от них уходившую.
