И она сидела в нерешимости, на сердце у нее кошки скребли. Вдруг за окном в осенней мгле послышались звуки музыки. Это музыканты шли на сговор Михала Зёмба.
Люция побагровела и, к удивлению Кучи, залившись слезами, неожиданно согласилась на все. Тогда выяснилось, что в Русочинской усадьбе уже велись переговоры относительно нее. Так что не о чем хлопотать, надо только поскорее переезжать туда.
Несмотря на такое решение Люции и на свое обручение, Михал Зёмб пришел и на другой день.
Люция обомлела, увидев его. Спросила только, любит ли он ее еще. Попыхивая папиросой, Михал удивленно ответил, что, разумеется, любит. И, после того как он докурил и затоптал окурок, она дала ему насытиться любовью. А когда, обвенчавшись перед самым Филипповым постом с дочерью овчара, Михал через некоторое время снова стал ходить к Люции, они по-прежнему были счастливы вместе. И так было до самого Нового года.
В Новый год Куча сам приехал за нею. Он очень торопил ее, и вот Люция двинулась наконец в Русочино, горько сожалея, что дала себя поймать на слове, и плача о Михале.
Въехали на территорию парка, где деревья были такие высокие, что телега двигалась, словно среди башен. Снега еще не было, и все казалось здесь высоким, холодным, желтым в блеске морозного солнечного дня.
Зато флигелек на птичьем дворе среди курятников, где должна была отныне жить Люция, был низенький, такой низенький, что, казалось, не стоял, а лежал под своей черной кровлей.
Огромные каштаны отгораживали флигелек от парка и ласкали крышу низко свисавшими ветвями.
Когда Люция вошла в новое свое жилье, на пороге тотчас появились куры и, стоя на одной ноге и расправляя когти на другой, приглядывались к ней; Люция их прогнала.
В избе было холодно, как на дворе, а вокруг — молчание чужой стороны. Разбитое оконце дребезжало под порывами северного ветра. Наплывал волнами ночной мрак. Зося боялась его и плакала.
— Мама, зажги лампу! Мама, зажги! — всхлипывала она, пряча липкое от слез личико в коленях матери и толкаясь о них головой. Люция ласкала девочку, сама растерянная и печальная.
— И зачем ты сюда приехала? — спрашивала она себя с горечью. — Ох, как же тут нехорошо!.. Где твой татусь, где? — спрашивала она у ребенка.
Она почувствовала, что единственное на свете родное ей существо — эта маленькая Зося, и нежно баюкала ее на руках.
— Не плачь, доченька! Может, покушаешь что-нибудь, а? Погоди, мама приготовит ужин!
Начали они искать щепки, спички, не зная еще, где что лежит. Потом с лампочкой в руке Люция обходила все углы. Дотрагивалась до каждого местечка, каждой стены, словно стремясь перелить себя во все это чужое, сделать его поскорее своим. А по стенам бегали черные тени от мешков и узлов.
— Окно надо бумагой заклеить, дыры замазать, все вычистить, приладить, — говорила вслух Люция.
«Что ж, если жить, так жить!» — добавила она мысленно.
Она приготовила поесть, потом они с Зосей нацеловались, наговорились и легли спать, утешенные теплом, едою и тем, что они вдвоем.
И началась жизнь в Русочинской усадьбе. Оказалось, что Люция любит ходить за птицей и за свиньями тоже.
Она любила этим заниматься, еще когда жила в поселке, у родителей.
— Сколько у нас их там было! — говорила она с гордостью, когда ее спрашивали, где она научилась этому делу.
— Какое у нас хозяйство было, ого! — хвастала она, и ее плоское некрасивое лицо сияло от умиления. — Коровы давали столько молока, что сыр девать некуда было.
Если же ее продолжали расспрашивать, она говорила грустно и сдержанно:
— Да и потом в Покутицах нам тоже было неплохо... но никогда уже мне не жилось так, как у родителей. Корова у нас с Владиславом была только одна, и молока от одного доения до другого не хватало. А теперь и она пала... — Да, трудно было, что и говорить.
И, слив в ведра помои, насыпав туда же месиво, шла к свиньям; иней под ногами трещал как стекло. На солнце стены казались золотыми, снег был ярко-голубой. Деревья, осыпанные пушистым инеем, так и сверкали на фоне темно-синего неба.
По льду пруда бегали мальчишки, а среди одетых в белое тростников прыгал зимородок, как кусочек радуги среди снегов.
Люция ставила на землю ведра, и в ледяной тишине далеко разносился стук коромысла о железо.
В душном полумраке хлева свиньи хрюкали и по временам взвизгивали. Некоторые лежали — жирные, белесые, огромные; другие сидели, озабоченно моргая белыми ресницами, и глухо урчали, непрерывно поводя в воздухе плоскими пятачками.
Противный плеск помоев в ведре поднимал всех их на ноги. Они жадно чавкали, уткнув рыла в серую жидкость, в которой плавали куски хлеба, картофеля, разные очистки.
Люция толкала свиней ведром, когда они выливали пойло наземь. Хотя холод и давал себя знать, она продолжала стоять здесь: приятно смотреть, как ест живая тварь.
Красный луч заходящего солнца прокрадывался в хлев и скользил по темным балкам.
«Как день теперь короток!» — удивлялась Люция и выбегала поглядеть на пурпуровый блеск заката, заливавший вечерний снег.
«Эх, если бы ночь никогда не приходила! Если бы не было ночи!» — вздыхала Люция, и слезы жгли ей глаза.
