Сидя у окон в прибранных уже избах или стоя у ворот, люди смотрели, как Люция с плачем шла по дороге, где шумел ветер, а серые листья, гонимые им, мчались с нею вместе навстречу охватившему все небо багряному закату.
Когда она пришла домой, было уже темно. Кто-то поднялся с завалинки и подошел к ней. Она думала, что это кто-нибудь из Ямрозиков, живших в другой половине избы, через сени.
Но парень, сияв шапку, промолвил:
— Это я. Ходил по делу в волость, и дали мне для вас письмо.
Эго был Михал Зёмб, сын покутицкого старосты. Он тут же прочитал ей вслух письмо, потому что Люция была неграмотна. Владислав посылал всем поклоны, писал, что они едут днем и ночью, а куда — не знают.
В конце письма он наказывал ей: «Смотри, чтобы для ребенка дома все было, что нужно, и одевай Зоську тепло, потому что зима идет».
— Зима идет, — повторила встревоженная Люция. — А я и капусту еще не заквасила! Надо у кого-нибудь сечку попросить, наша никуда не годится.
Михал, сидя подле нее, молча грыз какой-то прутик. Наконец он сказал:
— Я принесу от нас. К чему вам ходить искать!
Люция подумала, что он принесет сечку завтра или как-нибудь на днях. Но он принес ее тотчас же. Посидел еще немного и обещал прийти помочь ей шинковать капусту.
Так в избе Люции снова появился мужчина, трудившийся для нее. Светло-зеленые и белые листья капусты с глухим шумом, похожим на чавканье, падали из-под сечки, куски кочерыжек разлетались из сильных рук во все стороны, а острый запах зелени щекотал ноздри.
Люция первая услыхала на улице чей-то крик.
— Тише, погодите минутку! — сказала она Михалу.
Он прекратил работу и тоже прислушался.
— Что такое приключилось? — удивился он. И не успел это вымолвить, как дверь распахнулась и в избу заглянула мрачная, веющая холодом вечерняя заря.
Кто-то просунул голову в дверь и, крикнув: «Коровы издохли!» — пошел дальше.
Конечно, не у одной Люции в тот день пала корова. Их пало пять (в том числе две, принадлежавшие солдаткам, женам запасных, взятых на войну), так как поздней осенью при росе выгнали их пастись на клевер.
На другое утро все с сомнением и надеждой поглядывали в сторону господского дома: не появится ли оттуда помощь и спасение. Под ярким солнцем и чистым небом старый дом стоял за оградой, засыпанный дождем листьев, и по его голым стенам, как струи крови, бежали дикие виноградные лозы. Огромная карета подъезжала к нему, блестя окошками и медленно вытаскивая колеса из хрустящей массы листьев.
В Покутицах люди всегда еле перебивались, а теперь, когда господа уезжали за границу, увозя умирающую от чахотки дочь, можно было ожидать, что станет совсем худо. Мужики хорошо знали, что предстоит: дырявые крыши, невыдача месячины, невыплата поденщины.
Управляющий при первой же выплате взял от мужиков квитанции и долго что-то с ними делал у себя на столе. Потом высунулся в окно, посмотрел на небо и вздохнул.
— Денег нету, — объявил он и закрыл окно. Но, так как люди продолжали стоять, он снова открыл его.
— Завтра я получу на сахарном заводе, — утешил он их и вторично захлопнул окно.
Тогда мужики пошли из усадьбы, а по дороге обламывали сухие сучки и растирали их пальцами в порошок.
Через некоторое время они воротились и, когда управляющий вышел к ним, заговорили о выдаче молока за павших коров.
Никто из них особенно не надеялся, что из усадьбы будут выдавать молоко, как полагается, а меньше всех могли рассчитывать на это солдатки, у которых мужья были на войне. На них и так смотрели как на лишнюю обузу в имении.
Но Михал Зёмб через отца постарался, чтобы солдаток не обидели. Люция не просила, не хлопотала, она умела урезывать себя во всем до крайности. А когда ей помогли, она воспрянула духом, как каждый, кто видит, что другие готовы поддержать его.
В это время пришли к старому Зёмбу добрые люди и сказали:
— Михалек твой у Люции себе постель стелет, так не диво, что хлопочет о молоке для Зоськи.
Старик всполошился, потому что, во-первых, хотел женить сына на дочери Шимандеров из Русочина, а во-вторых — они с Владиславом, мужем Люции, были приятели.
— Это пустые сплетни, — объявил он.
Ну, а если правда? Все к этому ведет. Где Михал чаще всего обедает? У Люции. Где постоянно торчит? У нее. Редко его теперь дома увидишь. Кому он всегда ходит помогать по хозяйству? Не Ямрозикам же! С кем сидит по вечерам, когда темнота сближает людей?
Чтобы убедить старика, ему раз показали, как Михал несет солому с их двора к дому Люции.
— Вот велела ему принести соломы для постели, — говорили те, кто слышал это.
Михал шел, неся на голове золотистый сноп, а светлые соломины, выбиваясь, тащились за ним по земле.
Двор был уже в тени. Солнце освещало только узкую полосу между амбарами. Ноша Михала жгла ему голову, шуршала в такт шагам. И от нагретой соломы и от взгляда Люции, смотревшей, как он шел, веяло чем-то теплым и радостным.
Когда они разостлали на соломе холст, им и в самом деле захотелось спать вместе на этом ложе. Но сделали они это в первый раз, а люди уж давно о них сплетничали.
