Она не могла пожаловаться, что люди ее забывают здесь, в чужой стороне. Она была такая, что всех к ней тянуло: всегда кто-нибудь у нее сидел или забегал узнать, что у нее нового.
Но ночью никто не приходил, и ей было так холодно спать, так тоскливо.
Чтобы скоротать долгие часы темноты и одиночества, она сначала по вечерам ходила к Кучам, но перестала, заметив, что ей не рады. Это оттого, что они были на стороне ее стариков. Все тут встречали ее сухо, кроме самого младшего, Станислава, которого все звали Стахом.
Но об этом Стахе ходила дурная слава. Говорили, например, будто он живет с девчонкой, что была у них на побегушках, — с пятнадцатилетней Маней. Будто эту Маню он бьет и жену тоже бьет, и в доме у них Содом и Гоморра, настоящий ад.
А Люция, бывая у них, не замечала ничего такого. Наоборот, жена Стаха смотрела на него очень умильно, а Маня вертелась между ними, живая, как ртуть, всегда с песнями.
Стах не был так спесив, как другие Кучи, и охотно навещал Люцию, был у нее уже два-три раза.
Среди мужиков Стах считался пустым парнем, бездельником. Ему можно было поручить разве только вот такое дело, как уговорить Люцию уехать из Покутиц, или что-нибудь в этом роде, потому что на женщин он имел большое влияние. Они в нем души не чаяли, и каждая, встречаясь со Стахом, казалась себе чем-то большим, чем была на самом деле, — более красивой, более достойной любви. И хотела убедиться в этом.
Они без него жить не могли. Вот, кажется, только что был он у Люции, а уже, встретив его, она просила:
— Зашли бы как-нибудь! Зося так с вами хорошо играет!
— Что же, пойду с вами сейчас, — с готовностью соглашался он.
Придет, наврет с три короба, наскажет всякой всячины, растормошит Зосю и, поиграв с ней, уйдет, — вечно он куда-то торопился.
У Люции сердце ныло. Она думала: «К кому он так спешит, к кому торопится?»
Но, несмотря на внутреннюю тревогу, она при Стахе веселела, становилась болтлива, громко смеялась. Она так осмелела, что в конце концов даже спросила его:
— Скажите, ведь, это мои старики послали вас в Покутицы, чтобы меня оттуда увезти?
Она сидела на лавке и напряженно ждала ответа.
Стах рассмеялся.
— А вам здесь худо? Худо, что ли? — спросил он в свою очередь, погасив папиросу о стену.
Он сказал это так, что Люция поглядела на него с робким восторгом. Поняв этот взгляд, Стах взял ее за руку, а она откинулась назад, к стенке. Забыла Люция в эту минуту, что у лавки одна ножка сломана и вставлена кое-как. Что-то хряснуло, лавка упала, Люция соскользнула на пол и ухватилась за колени Стаха; оба вдруг перестали смеяться. Стах приподнял ее с полу и крепко прижал к груди.
Люция пыталась было вырваться.
— Спишь, небось, с другими? — защищала она свою свободу.
— А тебе что до того, с кем сплю? — спросил он хрипло.
И Люции вдруг стало ясно, что ей действительно все равно, только бы он захотел быть с нею и не оставлял ее одинокой на свете.
И с этого дня он не оставлял ее. Они влюбились друг в друга страстно, и часы, проводимые вместе, были для них непрерывным упоением. Они сами дивились ненасытности и силе желаний, которые каждый будил в другом. Для Люции Стах был как бы источником вечной радости, той радости, которая никогда не бывает исчерпана до конца.
С пылавшими, как факелы, лицами они долгие часы предавались любовным утехам. В эти часы Зосю отсылали на господскую кухню, где ее кормили из жалости. В хлеву свиньи визжали от голода, ветер выносил из печи остывшую золу, и в усадьбе все говорили:
— Люция из Покутиц ошалела.
Посылали за ней, чтобы шла кормить свиней. Но взорам посланного представлялась лишь пустая неприбранная изба и смятая постель.
Люция и Стах ныряли в серые просторы ночи. Под холодными хлопьями снега, мимо чернеющих зарослей, в которых свистел ветер, они шли на танцы к Хойнацкому.
Лавка Хойнацкого стояла далеко от усадьбы, на повороте дороги в Тыкадлово.
То была уже не прежняя корчма, а только лавчонка, куда днем дети бегали покупать пряники. Но дом был большой, крытый черепицей и даже с двумя белыми колонками по сторонам крыльца. Дом был просторный. И когда наступала ночь, он наполнялся топотом танцующих, звоном бубна, веселыми голосами.
До стариков родителей, конечно, очень скоро донеслись слухи о том, как ведет себя Люция. Постарались они вытащить ее из Покутиц, чтобы уберечь от нового бесчестия, — да вот не удалось. Старики были уже очень дряхлы, и старшие дочери, замужеством которых они гордились, с нетерпением ожидали, когда же наконец родителям земля глаза засыплет. От этих выжидательных взглядов старики словно зябли и острее чувствовали, что смерть близка.
Разогревала их только полная ненависти, гнева и обиды любовь к Люции. И это их младшая, их Люцыся, превратилась в распутницу там, среди дворовых!
