— Кто, кто, а уж мои дети пьяницами не будут! — хвалилась она, и скромность и трезвость юного Петрика были ее единственной гордостью и утешением.
Все это, собственно говоря, раздражало людей. Будь в доме у Патерки ад кромешный, откровенные безобразия, — можно было бы спокойно, с чистой совестью осуждать их. А в этом внешнем благополучии было что-то необычное, попросту неприличное. Распущенность и грех жили тут под сенью тишины, мира и кроткой терпимости. Здесь снисходительно относились к чужому пороку. И еще эта Патерчиха хвалится, словно бог знает чем, что не все в семье пьянствуют. Кто их поймет!
Об этом в деревне постоянно шушукались. Но теперь настроение изменилось — и все только тяжело вздыхали. Потому что Патерка страдал терпеливо, ждал, что придут еще неиспытанные и более жестокие страдания. И в самом деле, скоро все тело его покрылось синими пятнами, и, плача горько от боли, от сожаления об уходящей жизни, он умер.
Кто теперь будет кучером?
— А мне что за дело? — говорил каждый, но вопрос этот был у всех на уме.
Должность кучера у мужиков не считалась почтенной. Правда, всем им по какой-то ошибке судьбы приходилось гнуть спину не над своим, а над чужим полем. Но все же они ее гнули над божьей нивой, они трудились для того, чтобы все на ней росло и созревало. Росло и для них также, и, в конце концов, эта земля кормила людей. А восседать на козлах с кнутом да покрикивать на раскормленных, нерабочих лошадей — это смех да и только!
Однако, когда место кучера оказалось свободным, всеми овладело беспокойство. Все же это заманчиво — не надрываться над работой, ходить разряженным. Да и в кучерах больше на свете увидишь!
Кроме того, было известно, что только эконом, кучер и, пожалуй, еще приказчик могли иной раз добиться чего-нибудь в жизни. Патерка — тот тратил на водку все, что попадало в руки. Но ведь другой на его месте не стал бы так поступать. И, вслух открещиваясь от должности кучера, все втайне взвешивали свои шансы.
Больше других мог рассчитывать на эту должность Людвик Униславский. Во-первых, он заменял теперь Патерку, а во-вторых, в усадьбе очень любили Униславских. Люди они, что и говорить, красивые, даже этот горбатый Дионизий.
И вдруг — ни Униславский, ни кто-либо другой! Совсем неожиданный выбор!..
Каждый день ожидали, что пан объявит, кому быть кучером.
— Сегодня-то уж, наверное, скажет, — говорили между собой приказчики, направляясь в дом за распоряжениями.
В окно, на котором лежали кучки зерна, смотрел угасающий день. В углах комнаты уже залегли густые тени, скрывая мебель. Только посредине, в небольшом круге, где сосредоточились последние лучи дневного света, комната еще имела свой обычный вид.
Понемногу темнота поглощала и приказчиков. Сначала видны были все, потом исчезли Куча и Посилек, и из тени выглядывал один лишь конторщик.
Сухо поскрипывала жесткая кожа полушубков. Порою стучала о пол чья-то палка. Шаркали сапогами, переступая с ноги на ногу. По временам кто-нибудь кашлял, шумно, как лошадь.
Старый пан сидел молча и обдумывал план полевых работ. Поля за полями проходили в его воображении. Он не мог обдумывать этот план в одиночестве. Ему необходимо было слышать, что за его спиной, в углу у шкапа стоят, покашливая, приказчики.
Наконец он спросил:
— Дождя нет?
Все выдвинулись немного вперед.
— Небо-то обложило, — ответили хором.
— Трое поедут боронить.
— Трое за день не осилят.
— А четверо?
— Четверо — пожалуй.
— Много там еще осталось?
— Да будет с полторы полоски.
— Униславский пусть завтра возит свеклу. Надо со свеклой покончить и браться за молотьбу.
— Униславского на свеклу? — спросили все разом, вытянув шеи.
— Да.
— Так только трое будут боронить?
— Трое. Кто был вчера в конторе при взвешивании свеклы?
— Я, — ответил конторщик.
— Так ты завтра оставайся здесь, а колесник пускай едет в контору. Выехать в четыре... И пришлите мне сюда в полдень Петрека Патерку.
Молчание.
Из глубины дома кто-то приближается. Вносят лампу, и голоса начинают звучать внятнее.
— Он с лошадьми обращаться умеет?
Неопределенное мычание приказчиков походило на осторожное подтверждение.
— И вообще как он?.. Непьющий?
Приказчики бурчали на этот раз уже с большей уверенностью и вполголоса совещались между собой.
— Непьющий, это верно, — вынесли наконец приговор.
— На свадьбе у Викты Грабовской видели, как он опрокидывал в себя рюмки, — начал один через минуту. — Но на свадьбе как на свадьбе, известно... хоть и пил...
— Так ведь то на свадьбе! — заключили все хором, с оттенком торжества.
Перешли к более важным вопросам.
Когда приказчики наконец пожелали пану доброй ночи, старый пан промолвил:
— Постойте... — и закашлялся. Кашлял долго и сквозь кашель наконец выговорил:
— Так пришлите ко мне Петрека Патерку, а Униславский пускай возит свеклу.
Так все в тот же день узнали, что кучером назначается Петрек Патерка.
Этого решительно никто не ожидал. Петреку было восемнадцать лет, а на вид можно было дать еще меньше. Когда отец запивал, он иногда заменял его в конюшне. Люди думали, что пан отдаст парня в выучку конюху. Но сразу в кучера?..
