— Ох, мать пресвятая! А я-то думала, что дней десять надо туда ехать! — воскликнула Люция. — Значит, это не так уж далеко! Не так далеко! — шептала она с радостью и слезами.
Как всегда, в сумерки пришел кто-то на господскую кухню и сообщил:
— Патерка опять напился.
Весть эта моментально дошла до комнат, и пани с гневом бросила на стол свое вязанье. Клубок мягко соскользнул вниз, а серый кот поймал нитку лапой и стащил все на пол.
— Прогони кота и подними вязанье. Ах, если бы этот Патерка не напивался так! — вздыхала пани, ломая руки в раздражении.
— Пьет все и пьет, — сказала Юлька. Шерсть, которую она наматывала, слегка шуршала в ее пальцах.
— Ну, так что же? — вмешался пан, шествуя из своей комнаты, как всегда, так медленно, словно после каждого шага собирался сделать остановку. — А напивается ли он когда-нибудь, когда ему выезжать надо? Он у меня всегда трезв, когда нужно.
Наступило многозначительное неприятное молчание. Казалось, пан чем-то обижен...
— Там кто-то стоит у вас под окном, вельможный пан, — нарушила молчание Юлька.
В самом деле, в окне соседней комнаты, видном через открытые двери, темнела какая-то фигура: то в одно стекло заглянет, то в другое. Пан пошел к себе, на этот раз проявив больше прыти.
— Что там такое? — спросил он и открыл форточку.
— С Патеркой неладное творится, — ворвался в комнату вместе с серебряным холодом наступающей ночи грубый, осипший голос.
— Я знала, что этим кончится! — крикнула пани. — У этих людей нет жалости к самим себе.
Случилось это с час, а может быть, и два тому назад, когда еще было светло.
Кучер Игнаций Патерка шел пьяный из лавки Хойнацкого в конюшню. Нащупывал ногами дорогу, искал ее то сбоку, то в воздухе, а когда она оказывалась вдруг не там, где он ожидал, Игнаций спотыкался и, громко топая, бежал вперед несколько шагов, как будто выскочив на ходу из быстро мчавшейся телеги. Потом снова то проворно шагал поперек дороги, то, стоя над канавой, клевал носом, как человек, которого морит сон.
Таким манером миновал он все избы и, делая усилия держаться прямо и ступать уверенно, прошел мимо собственного дома. Но, когда подходил уже к кузнице, руки его как-то странно начали хватать воздух.
Тогда жена Игнация выбежала из дома. Она его видела, она всегда следила, как он шел. И теперь сразу почувствовала, что с ним что-то неладно.
Патерка хоть и был как бы в беспамятстве, но, казалось, сознавал, что в час беды эти руки протянутся к нему на помощь. Он свалился на них, бормоча:
— Куда ж девались мои глаза?
Жена наклонилась, чтобы принять это бремя на руки, потом выпрямилась.
— Игнац, Игнац, что ты с собой сделал! — закричала она. Закричала вторично — и тогда люди услышали.
А сделал Игнаций с собой то, что внезапно ослеп. Когда его укладывали на кровать, он сказал только: «Холодно» и сразу уснул, стал бредить.
— Может быть, ему тыкадловский ксендз чем-нибудь поможет? — вздыхая, советовали одни.
— Да ксендз сам уже еле ходит, — возражали другие — те, кто был настроен против ксендза.
В конце концов из усадьбы послали в Ставишин за доктором. И доктор объяснил, что у Патерки от пьянства — болезнь почек, а от почек — слепота.
Возмущение мужиков не имело границ. «Где почки, а где глаза?! Ну и доктор!» — говорили они презрительно.
Господа отправили Патерку к окулисту. После лечения зрение частично к нему вернулось, но домой он приехал полный презрения к медицине.
— Там бог знает что делают с людьми, — рассказывал он. — Поковыряют, поковыряют в глазу, а как человек чихнет или что, так у него глаз сам и выскочит! Один чихнул — так из глазу и плеснуло, как рыба, и покатился глаз через всю комнату...
Сообщение это обошло всех по очереди, дошло и до панской усадьбы, где возбудило среди дворовых тысячи сомнений и даже страх. Особенно страшно было детям.
Патерка несколько дней переползал в конюшне с места на место, ощупывая все руками, раздраженный тем, что видит плохо. Он непременно захотел везти пана, но, когда подавал экипаж, чуть не въехал в закрытые ворота. Тогда он бросил вожжи и, оставив экипаж на дороге, побрел, ругаясь, домой, лег на кровать.
— Да от тебя огнем пышет! — испугалась жена.
Вся деревня его навещала. Каждый день приходила дочь Настка, выданная замуж за Адама Грабовского. Приходили и из усадьбы, присылали ему разную еду.
Люди спрашивали друг у друга:
— Были у Патерки? Лежит, как король!
Говорили это по-дружески, но несколько кисло.
У постели больного царило такое же молчание, каким всегда, когда он был здоров, люди окружали его всем известный порок.
Жена Патерки, «Патерчиха», как ее называли в деревне, была женщина уже немолодая. А в доме у них было все так, как должно быть в доме, — и в тысячу раз лучше, чем могло бы быть при этаком хозяине. Чистенько, прибрано, всего мало, но все вовремя. Патерчиха не ругала мужа за пьянство, не жаловалась, никогда не выставляла напоказ своего несчастья.
Она радовалась, когда говорили, что зато у нее славный сын, который не пьет и почитает несчастного отца.
