Увлеченные одним и тем же порывом, они прильнули друг к другу и поцеловались. Объятие растопило чувство вины. Искренняя радость, безоглядное забвение всего и чувство глубочайшей преданности мужу овладели взволнованной Люцией.
Слыша, как отец и мать смеются, перестала стесняться и Зося, и, когда Люция вырвалась и отошла к плите, где варилась картошка, девочка начала рассказывать отцу о том, о сем — обо всем, что тут без него было. Мать лихорадочно отзывала ее, но Зося снова возвращалась к отцу и рассказывала дальше. Ее щебетание звучало вперемежку с голосом отца, задававшего вопросы. Естественно, в конце концов дошло дело до сообщения, что был у них тут такой маленький Касперик.
— Кто? — переспросил обеспокоенный Владислав.
— Касперик. Сынок. — И с наивной улыбкой Зося побежала, стуча деревянными башмачками, и показала, где стояла колыбель мальчугана.
Наступившая вдруг тишина длилась очень недолго, но все же поразила и испугала девочку. Зося вдруг громко заплакала.
Тогда Владислав встал и взял дочь на руки. Снова сел, поставив меж колен громко рыдавшую Зосю, и все твердил просительно:
— Не плачь, н-е-е плачь, н-е-е плачь!
Так продолжалось долго. Наконец голова девочки перестала метаться у него на груди, рыдания утихли. И отец начал качаться вместе с нею из стороны в сторону, тихонько напевая:
Напевал все тише, пока Зося не уснула с мокрым от слез личиком, зацепившись за пуговицы отца золотистой прядкой.
Новацкий взял дочку на руки и уложил на кровать. Потом осмотрелся вокруг. Только на одно мгновение остановил взгляд на Люции. Сорвал с нее розовый платок. Разорвал на две, потом на четыре части. Бросил клочья на землю и стал топтать ногами.
— Так ты мое сердце растоптала! — сказал он глухо.
Он снова надел все то, в чем пришел, и неверными шагами двинулся вон из избы. По ошибке толкнулся сперва в дверь курятника, за которой раздалось встревоженное кудахтанье. Пробурчал: «Ч-черт!» Нашел дверь на улицу и вышел.
Словно пламя охватило Люцию. Покоренная, она чувствовала, как из глубины безнадежного отчаяния вновь рождалась в ней безумная любовь, смешанная со страхом, но оттого еще более сильная. Любовь, поднявшаяся до вершин, до которых еще никогда не поднималась.
Как была, в одном платье Люция выбежала на темную улицу, где бушевал ветер и клубились в вышине тучи.
Бежала, потеряв на бегу деревянные башмаки, не чувствуя, как костенеют от мороза ноги, проваливаясь по пояс в сугробы, и снег ранил тело режущим холодом.
Но она все бежала и кричала не переставая: «Владзя!» Звала снова и снова: «Владзя!»
Наконец догнала мужа и ухватилась за его руку. Он молча вырвал руку и зашагал дальше.
Она схватила его за другую, но он вырвал и эту.
И там, средь мрака, ветра и снега, Люция пережила мгновение полного отчаяния. Шаги ее стали неверны, она шаталась.
Но, толкаемая неумиравшей надеждой, она напрягла последние силы, забежала вперед и, загородив Владиславу дорогу, молча упала к его ногам.
Перед этим страшным напряжением любви и муки не устоял бы никто. Многое можно принимать за любовь. Но когда она действительно приходит, хотя бы на миг, — невозможно ошибиться и не узнать ее.
Владислав поднял Люцию и, сжав ее в объятиях так крепко, что она задыхалась, твердил:
— Что ты наделала, что ты наделала!
В эту минуту он простил ей все. Но, когда они очутились в темных сенях ее дома, он потерял власть над собой.
Люция почувствовала удар его кулака в подбородок, и рот ее наполнился кровью. Помня, однако, о спящем ребенке и стараясь не шуметь, Владислав втащил ее по лестнице на холодный чердак. Там, в темноте, началась расправа. Он бил ее до тех пор, пока она снова не упала к его ногам, и оба уступили необузданному порыву страсти, который оказался сильнее всех мук.
Но на следующий день стало ясно, что жить вместе они больше не могут.
Скотник Дионизий, заглянув к ним утром, ушел незамеченный и предупредил других, чтобы туда не ходили, но чтобы следили за ними, потому что у них там — настоящий ад. Зося, плача, сидела у господ на кухне.
Владислав с женой ссорились целыми часами. Великодушной любви, а потом и страсти, охватившей их вчера вечером, не хватило и на один день. Они грязнили и добивали любовь оскорбительными словами.
Снова заговорили о прижитом Люцией ребенке. Владислав попрекал жену, напоминая о своей верности, о нанесенной ему обиде. А Люция сказала:
— Мне было хуже, чем тебе. У меня ребенок умер.
Обоим стало ясно, что они должны разойтись. Умерший Касперик встал между ними.
Владислав Новацкий, уходя, остановился далеко за селом, долго стоял среди разлива тающих снегов и, сжимая ствол вербы, спрашивал себя:
— А если бы она подожгла чужую избу или зарезала кого, простил бы ты ей? Да, простил бы, и даже на каторгу бы за нею пошел...
Но того, что обманула его, что с другим проводила ночи... Нет, этого не мог простить. Каждый знает, как это бывает, каждый может это сделать. Каждому знаком этот грех, как никакой другой, и никто не потерпит, чтобы такую обиду нанесли ему...
