— Зузя, что, голова болит? Надо бы ей дать чего-нибудь от головы, а то она все плачет и плачет.
— Сейчас сбегаю, попрошу для нее где-нибудь уксусу. Вот только здесь управлюсь и сбегаю, — обещала Юлька.
Отец вышел посмотреть, не осталось ли еще чего на возу, и привел вопившего во всю глотку Юзю.
— Чего ты хочешь? Чего ты? — спрашивала Юлька, сняв с него шапку и приглаживая ему волосики.
Юзя желал, во-первых, чтобы ему не мешали ходить по грязи, во-вторых, — ехать дальше на лошадках.
Смеясь, Юлька высунула голову за дверь и стала звать:
— Лошадки, лошадки, приезжайте за Юзей! Пусть себе едет без таты, без мамы за леса, за горы, за быстрые реки.
Налетел порыв ветра, и что-то застучало по усеянным зелеными почками кустам, по крыше хлева, по хворосту.
— Град! — Юлька решительно захлопнула дверь. Юзя, молча следивший за ее маневрами, снова заревел.
— Дай его Зузе, пусть займет его как-нибудь, — вздохнула мать.
Все вещи были внесены, и они принялись устраиваться в избе. Мать вытирала все тряпкой, сокрушаясь, что вещи так намокли. Юлька украдкой поглядывала на утомленную мать — боялась, как бы не начался один из ее обычных припадков: судороги, а затем оцепенение. Пытаясь прогнать тревогу, девушка шумно передвигала мебель и оживленно обсуждала разные планы на будущее.
— Под стеной посеем подсолнухи, да, мама?
Но отец донимал ее, а еще больше мать, твердя:
— Ох, какие ямы в полу! Словно не в избе, а в поле. Тут можешь сеять — ишь как хорошо вскопано!
— Эко дело, подумаешь! — нетерпеливо возражала Юлька, влезая с образом на стол. — Замешу глину да замажу ямы, и следа от них не останется.
А отец все свое:
— Течь тут будет здорово. Крыша гнилая!
— Ну, откуда вы взяли?! — крикнула Юлька, поднимая голову. — Просто известка не высохла еще. А и потечет, так беда невелика: заберемся с вами, тата, наверх и глиной с хворостом заделаем дыры — только и дела! Лучше бы вы соломы принесли, тата, — нечего на кровати положить.
Она вешала образа, которые мать подавала ей один за другим, а сама то и дело оглядывалась на отца.
— Если не пойдете, так я сама пойду за соломой.
Наконец отец с дочерью вышли вдвоем. Побродили по мокрому двору, спугнули чьих-то кур и, поклонившись людям, смотревшим на них из окошка соседней избы, направились к большим строениям усадьбы.
Дорогой поговорили и сошлись во мнениях: все можно вынести, даже и в худшем месте жить, только бы эта убогая изба была своя, на своей земле, хотя бы в пустыне или где в Америке!
— Тогда бы и заклеенные оконца ничего, и дырявая крыша. Чем попало заткнуть — и работать себе и чего-то в жизни добиться, — горячо говорила Юлька.
Но если приходится на других работать, то уж по крайней мере хочется жить хорошо.
Неподалеку от барского сада Качмарек остановился:
— Что это тут делают?
Земля в одном месте была разрыта, а рядом была известь в яме и штабелями сложен кирпич.
— Что-то строить будут. Идемте же, тата! Дождь утих, теперь наша солома не замокнет.
Качмарек поглядел на кирпичи, даже поднял и подержал один в руках. Они пошли дальше.
Когда они воротились домой, в избе весело зашелестела золотая солома. Ее обернули холстами, положили на кровати, и сразу стало уютно от сознания, что есть на чем отдохнуть.
Подходили они к избе со страхом, не случилось ли чего с матерью, но застали ее веселой и бодрой. Она успела развести огонь, поставила что-то вариться в горшках, познакомилась с соседями. Семья эта, оказывается, живет в Русочине вот уже десять лет. Фамилия их Миколайчик. Дали они ей уксусу для Зузи и хворосту на растопку. Дети их только что тут были. Хотели даже принести им всего на новоселье.
— Ну, слава богу, — радовался отец, — слава богу! А как Зузя?
— Полегчало немного. Видно, она просто устала с дороги.
Юзя уснул на узлах, и его не стали будить. Только что они уселись, собираясь поесть, как пришли звать Качмарека в контору.
Он довольно долго не возвращался. Наконец пришел совсем другим человеком. Даже есть сразу не стал, торопясь выложить новости. Напрасно они так огорчались из-за плохой избы. Он видел самого пана и тот ему сказал: жилье, мол, вам досталось не больно хорошее, но я строю тут под садом кирпичный домик и переселю вас туда. Будете там жить, говорит, как никто из мужиков не живет: комната с чуланом, два окна на петлях, и чердак есть, все как следует.
— И дом кирпичный, настоящий!
Тут отец стал уверять, что, когда они шли с Юлькой и он увидел кирпичи и яму, его словно что-то в сердце толкнуло.
Снова все сели за стол и поели вместе с отцом. Он не переставал говорить под стук деревянных ложек о глиняное дно миски:
— Нет, чтобы в один и тот же день у человека вот так сердце дрогнуло от предчувствия и сразу же все сбылось — это же неслыханно!
Вдруг он сорвался с лавки и крикнул с беспокойством:
— А где кот?
Все засуетились.
— Кто его из мешка вынул?
Не убежал ли? На новом месте кота надо беречь.
Зузя, дремавшая у теплой печки, первая увидела его и успокоила всех:
— Да вот он, сидит у кадки, глаза так и светятся!
Мать прослезилась при мысли, что теперь этот кот — единственная их скотинка.
